http://russiantanks.clan.su/ Герои-Танкисты Thu, 29 Apr 2010 19:29:36 GMT uCoz Web-Service <DIV><!--IMG1--><img alt="" style="margin:0;padding:0;border:0;" src="http://russiantanks.clan.su/_bl/0/14472378.jpg" align="" /><!--IMG1--></DIV> <DIV>И.Л.Д. - Родился в 1925 году. Моему отцу тогда было 62 года.Это был его второй брак. Маме к моменту моего рождения было всего 26 лет. Отец работал фельдшером, был блестящим специалистом, и у него перенимали опыт многие дипломированные врачи. Папа умер в 1928 году. Мы жили в Могилеве-Подольском Винницкой области, городке расположенном, на старой государственной границе. Мать работала медсестрой в больнице. Хорошо помню голод в 1933 году. В 12 лет пошел работать помощником кузнеца. Кузнец, дядька Федор, человек с двухклассным образованием, но знающий несколько языков, относился ко мне как родной отец. Детство мое было голодным, на одну материнскую зарплату медсестры было очень тяжело прокормиться. Увлекался зоологией, ботаникой, литературой. На станции юннатов получил три участка, делянки по 10 квадратных метров, выращивал на них каучуконосы. Рос юным фанатиком, беззаветно преданным коммунистическому строю. Мы, подростки, постоянно пропадали на территории местного 21-го погранотряда. К 16 годам я уже мог стрелять из всех видов стрелкового оружия, включая пулемет ДП, хорошо ездил верхом, разбирался в гранатах. В нашем городе также дислоцировалась 130-ая Стрелковая Дивизия под командованием генерал-майора Вижгилина. Одним словом, я начал войну хорошо подготовленным красноармейцем. 15-го июня закончил девятый класс и сразу приступил к работе вожатого в пионерском лагере, который располагался рядом с железнодорожным мостом через Днестр. В ночь, на двадцать второе июня, будучи дежурным вожатым, я видел, как по мосту в Германию прошёл тяжелогружёный состав. Ранним утром люди стали говорить по секрету - "Началась война!". Уже днем наш город впервые бомбили. Милиционеры стреляли из наганов по немецким бомбардировщикам. "Замечательная картинка"... Я прибежал в горком комсомола, оттуда - в военкомат, но со мной нигде не хотели разговаривать. Я сотрясал воздух возгласами о долге комсомольца, о защите Родины, о героях гражданской войны. Я выстреливал лозунги, которыми был начинен, как вареник картошкой. Ответ был коротким - " Детей в армию не призываем!". Но уже на десятый день войны при горкоме комсомола был организован добровольческий истребительный батальон, состоящий из учеников девятых и десятых классов школ города. Наш взвод состоял из девятиклассников, почти все 1924 года рождения, и только трое -1925 г.р. Тридцать один человек во взводе, из них - двадцать семь евреев. Через два дня нам выдали обычное армейское обмундирование и всех добровольцев- истребителей влили в кадровые стрелковые роты 130-й СД. Присягу мы не принимали. Мы получили карабины, по 100 патронов и по четыре гранаты РГД. Во взводе был пулемет "максим", который я быстро освоил, и меня назначили первым номером пулеметного расчета. Красноармейских книжек мы не получили. Единственным документом, удостоверяющим мою личность, был комсомольский билет, который, я, пронес, завернутым в вощёную бумагу, через все окружения сорок первого года. Я и сейчас помню его номер - № 12800789. Боевое крещение приняли где-то в районе Вапнярки. <BR>Г. К. - Каким Вам запомнилось лето сорок первого года? И.Л.Д. - Страшное время. Непрерывные бои. Даже отразив все немецкие атаки, мы почему-то отступали. Стрелковые роты таяли на глазах и не только из-за тяжелых боевых потерь. Началось повальное дезертирство. Постоянные немецкие бомбежки, небо в те дни осталось за немцами. Только один раз я стал свидетелем трагического боя наших летчиков. Девять самолетов И-16 были сбиты двумя "мессерами". Уже на второй недели боев нас перестали снабжать боеприпасами и продовольствием. Кухня со старшиной не появлялись на наших позициях. Нас скупо пополняли красноармейцами - призывниками и кадровиками из разбитых частей. Комсостав разбежался, я даже не видел ротного командира или политрука. Меня выбрали командиром взвода. Кадровики не возражали. Рядом погибали мои одноклассники, семнадцатилетние юноши. Для меня это было потрясением. Я с трудом сдерживал слезы, когда мы хоронили убитых товарищей. В начале августа наш взвод поджег гранатами и бутылками с КС два немецких танка. Между Уманью и Христиновкой наша дивизия попала в окружение. Началось самое страшное. Ощущение беспомощности. Солдаты-запасники стали разбредаться по окрестным селам. Но мы, остатки истребительного батальона, твердо решили прорываться на восток. Тяжелораненых несли с собой. Но вскоре, мы, видя состояние двух наших товарищей, вынуждены были оставить их у колхозников, показавшихся нам надежными людьми. После войны я пытался узнать судьбу этих ребят. Но даже следов не нашел. Мы постоянно нападали на небольшие группы немцев. Несколько раз дело доходило до рукопашной схватки - "стенка на стенку". В такой схватке я, как-то, огрел прикладом по каске немецкого фельдфебеля. Вскоре он очнулся. Здоровенный немец держался высокомерно, чувствовал себя победителем, нагло смотрел на нас, вид у него был такой, словно он нас взял в плен, а не мы его. Начали его допрашивать, но немец молчал. А потом крикнул - "Ферфлюхтен юде!". Я его тут же застрелил. Все равно нам некуда было девать пленного. Мы выходили из окружения. Забрал себе "на добрую память", его пистолет "парабеллум": Остатки нашей роты упорно пробивались к своим. Все уже воевали трофейным немецким оружием, но я продолжал тащить пулемет "максим". В один светлый вечер из всего взвода осталось двое - Саша Сойферман и я. Экономно отстреливались от наступающих немцев. Вдруг я почувствовал сильный удар по ноге. Посмотрел и увидел, что течет кровь. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра. Саша перевязал мне рану. Стрельба раздавалась уже позади нас. Патронов не было. Вокруг нас валялись пустые пулеметные ленты. Утопили затвор пулемета в выгребной яме и поползли на восток. Девятнадцать дней, с упорством фанатиков, мы выходили вместе с Сашей из окружения. Шли ночами, в села не заходили. Знали, что в плен не сдадимся, ни при каких обстоятельствах. Питались зелеными яблоками и зернами пшеницы, что-то брали на заброшенных огородах. На третий день рана стала гноиться. Саша срезал мох, посыпал его пеплом и прикладывал к ране. Только трижды за эти недели мне удалось постирать бинты. Нога распухла и уже не гнулась. Мы начали терять ориентацию во времени. Я сделал себе палку, но основной моей опорой при ходьбе было плечо Саши. Где-то в районе Кременчуга дошли до Днепра. Река в этом месте очень широкая. Cпустились по крутому откосу. Моросил мелкий дождь. Вечер. Тишина. Мы бросили в воду оружие и сняли с себя сапоги. Понимали, что с таким грузом нам Днепр не переплыть. Жалко было расставаться с трофейным пистолетом... Левый спасительный берег выглядел черной полоской на фоне быстро темнеющего неба. Мы плыли молча, медленно, в основном на спине, стараясь экономно расходовать силы. В воде утихла боль в раненой ноге. Сильное течение сносило нас. На середине реки судорога стянула мою ногу. Я был готов к этому. К клапану кармана гимнастерки была пристегнута английская булавка. Стал покалывать ногу, и судорога отпустила меня. Оглянулся. Саши рядом не было. Забыв об осторожности, в панике и в отчаянии кричал - "Саша!". Но над рекой царило молчание... Я понял, что Сойферман утонул. С трудом выбрался на берег и обессиленный, растянулся на мокром песке. Я не был в состояния сделать и шагу. Дрожа от холода, решил ждать рассвета. Но вдруг на фоне ночного неба увидел два силуэта с касками на головах и услышал немецкую речь. Я затаился, вдавил себя в песок... Немцы прошли на север, против течения Днепра, в нескольких метрах от меня, не заметив моего присутствия. И тут, я заплакал: Ни боль, ни потери, ни страх не были причиной этих слез. Плакал от осознания трагедии отступления, свидетелем и участником которой мне пришлось стать, от страшных мыслей, что все наши жертвы были напрасны... Я плакал, от того, что у меня даже нет гранаты, взорвать себя вместе с немцами. Плакал от самой мысли, что немцы уже на левом берегу Днепра. Как такое могло случиться?! Где фронт? Идет ли еще война? Зачем я существую, если рухнули моя армия и страна? А ведь нам все время внушали, что уже на третий день войны мы ворвемся в Берлин, где нас с цветами встретят плачущие от счастья немецкие пролетарии: Не знаю, как нашел в себе силы поползти по тропинке туда, откуда пришли немцы. Сквозь заросли камыша увидел окраину села. Добрался до ближайшего дома. В этом доме, как выяснилось, жили Федор и Прасковья Григоруки, люди, которым я обязан своей жизнью. Они раздели меня, промыли мои раны. Поняли, что я еврей. В селе стоял немецкий гарнизон и всех сельчан уже предупредили, что за укрывательство евреев и коммунистов их ждет расстрел. Григоруки накормили меня мясом с картошкой. Федор отрезал огромную краюху хлеба. В жизни я не ел ничего более вкусного. Где находится фронт - они не имели ни малейшего представления. По селу шли слухи, что немцы уже давно взяли Полтаву. Никто толком ничего не знал. Сказали, что в село... <DIV><!--IMG1--><img alt="" style="margin:0;padding:0;border:0;" src="http://russiantanks.clan.su/_bl/0/14472378.jpg" align="" /><!--IMG1--></DIV> <DIV>И.Л.Д. - Родился в 1925 году. Моему отцу тогда было 62 года.Это был его второй брак. Маме к моменту моего рождения было всего 26 лет. Отец работал фельдшером, был блестящим специалистом, и у него перенимали опыт многие дипломированные врачи. Папа умер в 1928 году. Мы жили в Могилеве-Подольском Винницкой области, городке расположенном, на старой государственной границе. Мать работала медсестрой в больнице. Хорошо помню голод в 1933 году. В 12 лет пошел работать помощником кузнеца. Кузнец, дядька Федор, человек с двухклассным образованием, но знающий несколько языков, относился ко мне как родной отец. Детство мое было голодным, на одну материнскую зарплату медсестры было очень тяжело прокормиться. Увлекался зоологией, ботаникой, литературой. На станции юннатов получил три участка, делянки по 10 квадратных метров, выращивал на них каучуконосы. Рос юным фанатиком, беззаветно преданным коммунистическому строю. Мы, подростки, постоянно пропадали на территории местного 21-го погранотряда. К 16 годам я уже мог стрелять из всех видов стрелкового оружия, включая пулемет ДП, хорошо ездил верхом, разбирался в гранатах. В нашем городе также дислоцировалась 130-ая Стрелковая Дивизия под командованием генерал-майора Вижгилина. Одним словом, я начал войну хорошо подготовленным красноармейцем. 15-го июня закончил девятый класс и сразу приступил к работе вожатого в пионерском лагере, который располагался рядом с железнодорожным мостом через Днестр. В ночь, на двадцать второе июня, будучи дежурным вожатым, я видел, как по мосту в Германию прошёл тяжелогружёный состав. Ранним утром люди стали говорить по секрету - "Началась война!". Уже днем наш город впервые бомбили. Милиционеры стреляли из наганов по немецким бомбардировщикам. "Замечательная картинка"... Я прибежал в горком комсомола, оттуда - в военкомат, но со мной нигде не хотели разговаривать. Я сотрясал воздух возгласами о долге комсомольца, о защите Родины, о героях гражданской войны. Я выстреливал лозунги, которыми был начинен, как вареник картошкой. Ответ был коротким - " Детей в армию не призываем!". Но уже на десятый день войны при горкоме комсомола был организован добровольческий истребительный батальон, состоящий из учеников девятых и десятых классов школ города. Наш взвод состоял из девятиклассников, почти все 1924 года рождения, и только трое -1925 г.р. Тридцать один человек во взводе, из них - двадцать семь евреев. Через два дня нам выдали обычное армейское обмундирование и всех добровольцев- истребителей влили в кадровые стрелковые роты 130-й СД. Присягу мы не принимали. Мы получили карабины, по 100 патронов и по четыре гранаты РГД. Во взводе был пулемет "максим", который я быстро освоил, и меня назначили первым номером пулеметного расчета. Красноармейских книжек мы не получили. Единственным документом, удостоверяющим мою личность, был комсомольский билет, который, я, пронес, завернутым в вощёную бумагу, через все окружения сорок первого года. Я и сейчас помню его номер - № 12800789. Боевое крещение приняли где-то в районе Вапнярки. <BR>Г. К. - Каким Вам запомнилось лето сорок первого года? И.Л.Д. - Страшное время. Непрерывные бои. Даже отразив все немецкие атаки, мы почему-то отступали. Стрелковые роты таяли на глазах и не только из-за тяжелых боевых потерь. Началось повальное дезертирство. Постоянные немецкие бомбежки, небо в те дни осталось за немцами. Только один раз я стал свидетелем трагического боя наших летчиков. Девять самолетов И-16 были сбиты двумя "мессерами". Уже на второй недели боев нас перестали снабжать боеприпасами и продовольствием. Кухня со старшиной не появлялись на наших позициях. Нас скупо пополняли красноармейцами - призывниками и кадровиками из разбитых частей. Комсостав разбежался, я даже не видел ротного командира или политрука. Меня выбрали командиром взвода. Кадровики не возражали. Рядом погибали мои одноклассники, семнадцатилетние юноши. Для меня это было потрясением. Я с трудом сдерживал слезы, когда мы хоронили убитых товарищей. В начале августа наш взвод поджег гранатами и бутылками с КС два немецких танка. Между Уманью и Христиновкой наша дивизия попала в окружение. Началось самое страшное. Ощущение беспомощности. Солдаты-запасники стали разбредаться по окрестным селам. Но мы, остатки истребительного батальона, твердо решили прорываться на восток. Тяжелораненых несли с собой. Но вскоре, мы, видя состояние двух наших товарищей, вынуждены были оставить их у колхозников, показавшихся нам надежными людьми. После войны я пытался узнать судьбу этих ребят. Но даже следов не нашел. Мы постоянно нападали на небольшие группы немцев. Несколько раз дело доходило до рукопашной схватки - "стенка на стенку". В такой схватке я, как-то, огрел прикладом по каске немецкого фельдфебеля. Вскоре он очнулся. Здоровенный немец держался высокомерно, чувствовал себя победителем, нагло смотрел на нас, вид у него был такой, словно он нас взял в плен, а не мы его. Начали его допрашивать, но немец молчал. А потом крикнул - "Ферфлюхтен юде!". Я его тут же застрелил. Все равно нам некуда было девать пленного. Мы выходили из окружения. Забрал себе "на добрую память", его пистолет "парабеллум": Остатки нашей роты упорно пробивались к своим. Все уже воевали трофейным немецким оружием, но я продолжал тащить пулемет "максим". В один светлый вечер из всего взвода осталось двое - Саша Сойферман и я. Экономно отстреливались от наступающих немцев. Вдруг я почувствовал сильный удар по ноге. Посмотрел и увидел, что течет кровь. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра. Саша перевязал мне рану. Стрельба раздавалась уже позади нас. Патронов не было. Вокруг нас валялись пустые пулеметные ленты. Утопили затвор пулемета в выгребной яме и поползли на восток. Девятнадцать дней, с упорством фанатиков, мы выходили вместе с Сашей из окружения. Шли ночами, в села не заходили. Знали, что в плен не сдадимся, ни при каких обстоятельствах. Питались зелеными яблоками и зернами пшеницы, что-то брали на заброшенных огородах. На третий день рана стала гноиться. Саша срезал мох, посыпал его пеплом и прикладывал к ране. Только трижды за эти недели мне удалось постирать бинты. Нога распухла и уже не гнулась. Мы начали терять ориентацию во времени. Я сделал себе палку, но основной моей опорой при ходьбе было плечо Саши. Где-то в районе Кременчуга дошли до Днепра. Река в этом месте очень широкая. Cпустились по крутому откосу. Моросил мелкий дождь. Вечер. Тишина. Мы бросили в воду оружие и сняли с себя сапоги. Понимали, что с таким грузом нам Днепр не переплыть. Жалко было расставаться с трофейным пистолетом... Левый спасительный берег выглядел черной полоской на фоне быстро темнеющего неба. Мы плыли молча, медленно, в основном на спине, стараясь экономно расходовать силы. В воде утихла боль в раненой ноге. Сильное течение сносило нас. На середине реки судорога стянула мою ногу. Я был готов к этому. К клапану кармана гимнастерки была пристегнута английская булавка. Стал покалывать ногу, и судорога отпустила меня. Оглянулся. Саши рядом не было. Забыв об осторожности, в панике и в отчаянии кричал - "Саша!". Но над рекой царило молчание... Я понял, что Сойферман утонул. С трудом выбрался на берег и обессиленный, растянулся на мокром песке. Я не был в состояния сделать и шагу. Дрожа от холода, решил ждать рассвета. Но вдруг на фоне ночного неба увидел два силуэта с касками на головах и услышал немецкую речь. Я затаился, вдавил себя в песок... Немцы прошли на север, против течения Днепра, в нескольких метрах от меня, не заметив моего присутствия. И тут, я заплакал: Ни боль, ни потери, ни страх не были причиной этих слез. Плакал от осознания трагедии отступления, свидетелем и участником которой мне пришлось стать, от страшных мыслей, что все наши жертвы были напрасны... Я плакал, от того, что у меня даже нет гранаты, взорвать себя вместе с немцами. Плакал от самой мысли, что немцы уже на левом берегу Днепра. Как такое могло случиться?! Где фронт? Идет ли еще война? Зачем я существую, если рухнули моя армия и страна? А ведь нам все время внушали, что уже на третий день войны мы ворвемся в Берлин, где нас с цветами встретят плачущие от счастья немецкие пролетарии: Не знаю, как нашел в себе силы поползти по тропинке туда, откуда пришли немцы. Сквозь заросли камыша увидел окраину села. Добрался до ближайшего дома. В этом доме, как выяснилось, жили Федор и Прасковья Григоруки, люди, которым я обязан своей жизнью. Они раздели меня, промыли мои раны. Поняли, что я еврей. В селе стоял немецкий гарнизон и всех сельчан уже предупредили, что за укрывательство евреев и коммунистов их ждет расстрел. Григоруки накормили меня мясом с картошкой. Федор отрезал огромную краюху хлеба. В жизни я не ел ничего более вкусного. Где находится фронт - они не имели ни малейшего представления. По селу шли слухи, что немцы уже давно взяли Полтаву. Никто толком ничего не знал. Сказали, что в село вернулось несколько дезертиров из РККА, утверждавших, что немцы отпустили их из плена. Прасковья испекла в печи большую луковицу, разрезала ее пополам и приложила к ранам, укрепив половинки белой чистой тряпкой. Меня отвели на чердак. Я проспал почти двое суток. А еще через пару дней, Григорук переодел меня в гражданскую одежду, посадил на подводу и повез в соседнее село, к родне. Там меня снова спрятали в крестьянском доме, а утром пересадили на другую подводу. Такая "эстафета" продолжалась еще четыре раза. Добрые украинские люди спасали меня. Я даже не заметил, как очередной возница перевез меня через линию фронта. Вскоре я оказался в полтавском госпитале. Летом 1949 года поехал в это село поблагодарить Григоруков за свое спасение. Но на месте села были только развалины заросшие бурьяном... <BR>Г.К. - Сколько человек уцелело из Вашего взвода добровольцев-девятиклассников? И.Л.Д. - Выжило на войне только четыре человека. Все инвалиды.После войны встретил Якова Ройтберга. Дефект в височной кости после тяжелого ранения. Несросшийся огнестрельный перелом правого плеча. Сейчас Яков профессор-математик. Но самая неожиданная встреча произошла в июне 1945 года. На костылях меня выписали домой из кировского госпиталя, дали сопровождающего солдата. Еще до Киева сделали две пересадки. В Киеве, до начала посадки в вагон для раненых, проводница пропустила меня внутрь. Занял полку для сопровождающего, положив на неё костыли. Посмотрел в окно и обомлел. На перроне на костылях, без ноги, стоял мой одноклассник Сашка Сойферман, с которым мы вместе выходили из проклятого окружения в сорок первом году. Сойферман все эти годы думал, что я утонул во время нашей переправы через Днепр. Он выбирался, к своим, в одиночку. В 1942, под Сталинградом, в бою Саша потерял ногу. Г.К. - Что испытывал шестнадцатилетний мальчик Ион Деген, убивая в бою своего первого врага? И.Л.Д. - Ликование. Когда увидел, как после моего выстрела упал убитый немец, я был очень рад! Потом мне часто приходилось убивать. Делал я это спокойно, без лишних эмоций и сантиментов. Шла война на уничтожение, и на этой войне не было места сомнениям или жалости, перед тем, как нажимался курок. Но подобное сильное эмоциональное ощущение радости мне довелось испытать ещё только один раз, летом сорок четвертого года. Большая группа немцев толпой убегала от танка по пологому склону холма. Можно было спокойно достать их из танковых пулеметов. Но почему-то, скомандовал, своему заряжающему, поставить шрапнельный снаряд на картечь. Человек тридцать разорвало в клочья. В это мгновение, я поймал себя на мысли, что испытываю то самое незабываемое ощущение, которое испытал в начале войны, когда застрелил своего "первого немца". Г.К. - Для Вас лично, 1941 год является самым тяжелым периодом войны? И.Л.Д. - Нет. Для меня лично, самый страшный период войны - это наше отступление на Кавказе. И хоть я до сих пор, не могу полностью осмыслить катастрофу сорок первого года, но, тогда, за моей спиной, была огромная страна и вся Красная Армия, и вера в нашу Победу покинула меня только один раз, когда я раненый лежал на днепровском берегу. А на Кавказе я неоднократно был свидетелем массового бегства с поля боя. Передовая полностью обезлюдела. Как-то, когда бронепоезд нашего дивизиона, в котором я служил командиром отделения разведки, остановился на каком- то полустанке Северо-Кавказской ж/д, и я увидел столб - "До Ростова-на Дону - 647 километров", мне стало жутко...До Ростова 647 км, а сколько еще от Ростова до Берлина?: Я четко понял, что вот он, край пропасти. И на какой-то момент меня охватило отчаяние... Г.К. - Сколько времени Вы находились в госпитале? И.Л.Д. - Почти пять месяцев. Еще в Полтаве меня осмотрел военврач третьего ранга, грузин, и сразу же заявил - "Ногу надо немедленно ампутировать!". Я категорически отказался. Перспектива в 16 лет остаться безногим инвалидом была для меня неприемлемой. Я опасался, что меня усыпят, сонного приволокут в операционную и отрежут ногу. Боялся, что мне подбросят снотворное в еду и поэтому менялся едой с соседом! Но все обошлось. Вскоре меня отправили в тыл, в Саратов, оттуда на теплоходе в Куйбышеве. Дальше меня отправили в уральский госпиталь, на юг Челябинской области. Относились ко мне, шестнадцатилетнему пацану, в госпиталях очень уважительно. Седьмого ноября сорок первого раненым выдали в честь праздника по 100 грамм водки. Впервые в жизни попробовал её. Водка мне тогда ужасно не понравилась. 21/01/1942 года меня выписали из госпиталя. Сказали - "Жди призыва". Стояли пятидесятиградусные морозы. Чтобы не околеть зимой в старенькой шинели б.у. и в таких же кирзовых сапогах, я подался на юг, в теплые края. В Актюбинске, на вокзальном продпункте меня окликнул по имени капитан-пограничник. Это был Александр Гагуа, служивший до войны в погранотряде в Могилеве-Подольском и хорошо помнивший меня с той поры. Услышав мою "одиссею", он, не колеблясь, велел мне поехать в Грузию в его родное село Шрома Махарадзевского района. Там же, на вокзале, он написал письма своему отцу Самуилу Гагуа, и председателю колхоза села Шрома Михако Орагвелидзе. 16-го февраля прошел пешком от станции Натанеби до Шромы 13 километров. Самуилу Гагуа к тому времени уже было 76 лет. От меня он впервые узнал о сыне, о котором не было сведений с начала войны. Меня очень тепло встретили в селе. В те дни я на всю жизнь влюбился в Грузию и в грузинский народ. Стал работать трактористом на тракторе СТЗ-НАТИ, вспахивал поля. 15/6/1942, узнав, что на станции Натанеби стоит бронепоезд, я снова прошёл 13 километров. Добро, нога к этому времени была почти здоровой. Грузины подарили мне на память красивый старинный кинжал На станции стояли бронепоезда "Сибиряк" и "Железнодорожник Кузбасса". Я выяснил, где находится штабной вагон, и вскоре уже разговаривал с командиром 42-го отдельного дивизиона бронепоездов майором Аркушей, человеком невысокого роста, одетым в форму танкиста. Доложил ему о себе и, попросил о зачислении в часть. Аркуща поинтересовался - " А карту знаешь?". Услышав мой утвердительный ответ, он велел нанести на "километровку" не очень сложную обстановку, которую тут же продиктовал. Посмотрел на карту и сказал - "Хорошо, Малец! Беру тебя к себе адъютантом". Я ответил, что, если бы хотел быть адъютантом, то спокойно бы дожидался призыва. Майор улыбнулся - "Так чего же ты хочешь?" -"Воевать хочу!". Аркуша возмутился - " А я что, выходит по-твоему, не воюю?" На мой ответ - " Майоров в бою ни разу не видел", командир дивизиона Аркуша улыбнулся и сказал: "Пойдешь в разведку!". <BR>Г.К. - Что представлял, из себя, отдельный дивизион бронепоездов, как боевая единица? И.Л.Д. - Дивизион был сформирован из добровольцев-железнодорожников. Большинство личного состава были бывшие танкисты, успевшие принять участие в боях на Хасане и Халхин-Голе. Боевые действия дивизион начал осенью 1941 года под Москвой. В дивизион входило два бронепоезда - "Сибиряк" и "Железнодорожник Кузбасса" и штабной поезд из пяти пассажирских вагонов. Боевой задачей дивизиона осенью 1942 года было - прикрытие направления на Моздок и Беслан. В январе 1943 года 42-й отдельный дивизион был переброшен в Иран и больше не принимал непосредственного участия в боевых действиях. Г.К. - Как выглядел бронепоезд? И.Л.Д. - С двух сторон бронепаровоза располагались по две бронеплощадки, бронированные вагоны с вращающейся башней, в которой установлено 76 мм орудие. В каждой бронеплощадке - 4 танковых пулемёта, по два на каждом борту. По обе стороны бронепоезда две обычных железнодорожных платформы, на которых установлены 37-мм зенитные пушки и пулемёты ДШК. В каждой бронеплощадке экипаж из 16 человек. Всего личного состава, было примерно 80-90 человек в команде каждого бронепоезда. Г.К. - Что такое отделение разведки дивизиона бронепоездов?Его личный состав, задачи, вооружение? Расскажите максимально подробно. И.Л.Д. - Когда я пришел в отделение разведки, в нем было 12 бойцов. Все вооружены автоматами ППД и ППШ, финками или кинжалами, и у каждого уже были трофейные немецкие пистолеты. Отделение формально было подразделением взвода управления. На задание разведчики брали по три запасных диска к автомату и по четыре гранаты Ф-1. Разведчики ходили в обычном обмундировании, но иногда одевали сверху танковые комбинезоны. У разведчиков было две основные задачи - разведка немецкого тыла и корректировка огня для бронеплощадок. Нам не поручали захват "языков" и не требовали от нас вступать в бой в немецком тылу. Один раз разведчикам поручили специальное задание в немецком тылу, пройти к станции Муртазово вместе с радисткой, и выйти на связь с нашей диверсионной подпольной группой. Но, когда сложилось тяжелейшее положение на перевалах осенью 1942 года, именно разведчики дивизиона составили костяк сводного отряда, который и задержал немцев на нашем участке. В разведке служили замечательные ребята, сибиряки - Степан Лагутин, Гоша Куликов, Коля Трубицын, Коля Гутеев и другие. Я смотрел на своих товарищей с восторгом и удивлением. Они умели все. Взобраться на телеграфный столб и подключить связь, заранее договорившись с дивизионом - какие провода будут задействованы. Умели выполнить любую работу железнодорожника - от стрелочника и сцепщика, до машиниста паровоза, умели разминировать и устанавливать мины. Могли быстро заменить колеса бронеавтомобиля на железнодорожные и воевать на бронедрезине. Все умели ребята! В течение нескольких недель мне пришлось освоить их профессии. Но вот чему я никогда не научился у своих друзей - так это навыку потомственных охотников. Даже корректировать огонь бронепоезда они умудрялись инстинктивно, и моя грамотность - так мне казалось - была им вовсе не нужна. И то, что я смог заслужить любовь и уважение этих замечательных ребят - является для меня самой главной наградой, полученной на войне. Я горжусь, что воевал рядом с этими людьми! Лагутин стал мне родным отцом. Двухметрового роста, ушедший в армию из Бийска, бывший алтайский охотник, носивший сапоги 46-го размера, молчаливый Лагутин был настоящим русским богатырем. Он мог спокойно выпить за день два литра водки и выглядеть совершенно трезвым, как "стеклышко". При своем весе в сто тридцать килограмм и огромном росте, он мог бесшумно пройти по хворосту. В июле 1942 года дивизион вступил в бои под Армавиром. Здесь погиб командир разведчиков. И меня, "за грамотность", назначили командиром разведки вместо убитого. Все корректировали огонь по попаданиям, а я умел еще корректировать по азимуту. У нас не было рации, и вся корректировка шла только по телефонной связи. Вдоль железной дороги шли столбы с проводами. Так вот провода телефонного аппарата накидывались на два таких провода, и у бронепоезда подключались к этим же проводам. Г. К. - Что пришлось испытать в боях на Кавказе? И.Л.Д. - Это были самые тяжелые бои, в которых мне пришлось участвовать. Многие десятки немецких танков перли тараном на наш бронепоезд, оставленный без прикрытия пехоты и авиации. В небе над нами с утра до вечера висела подлая немецкая "рама", и наводила на нас шестерки "юнкерсов", которые беспрепятственно пикировали на нас. От бомбежек экипажи бронепоездов несли тяжелые потери. Редко удавалось сбить немецкий пикировщик. На моих глазах как-то зенитчик с "Сибиряка" сбил из 37-мм зенитки самолет Ю-88 и почти сразу погиб. Нас бомбили постоянно! Четырьмя орудиями 76-мм и приказом "Ни шагу назад!" трудно было остановить немецкие танки. Молодцы паровозники. Они всё время отлично маневрировали. Однажды болванка, выстрелянная немецким танком, попала в сухопарник паровоза. Техник-лейтенант Тыртычко, обжигаясь, забил пробоину деревянным брусом. Под станцией Прохладной развернулись танковые сражения. Мы массово использовали "ленд-лизовские" танки, бросая их в контратаки на верную погибель. Всего несколько раз я видел танки Т-34. Видел, как довольно успешно пытались остановить немецкие танки с помощью дрессированных собак с противотанковыми минами на спине. Нашу авиацию мне удалось увидеть только один раз, и то, не в воздухе, а на земле. Неподалеку от нас сделал вынужденную посадку подбитый штурмовик ИЛ-2, вооруженный РС-ами. У самолета стоял летчик, молодой парнишка, в звании лейтенанта, и крыл весь белый свет матом. Мы постепенно откатывались к Чечне. Местное население относилось к нам весьма недружелюбно. Жрать нам было нечего, так мы брали провиант у местных, иногда даже угрожая оружием. В Грозном, ещё по пути на фронт, ко мне, сидящему на первой платформе, подошел пожилой чеченец, и сказал - "Солдат, продай автомат! Я тебе семьдесят пять тысяч дам!". Я послал его подальше : Каждый выход на разведку на Кавказе был неимоверно тяжелым. В начале сентября положение стало критическим. Мы прибыли на станцию Докшукино, сейчас уже не помню, это юго-восток Кабардино-Балкарии, или уже северо-запад Северной Осетии. Мы должны были поддержать огнем наши пехотные части. Но на станции и рядом с ней - вообще не было никаких пехотинцев. Тишина страшная. Абсолютная. Тишина перед немецкой атакой, которую у нас не было шансов сдержать. Я даже сейчас, не понимаю, как нам удалось выжить в тот день. Немцы обошли станцию. Находясь на перроне, мы попали под огонь своих "катюш". Спасались на полу станционной уборной. Вы представляете себе станционную уборную во время войны? Пришлось снять с себя все обмундирование. К своим по Тереку шли в одних трусах, но с оружием. Несколько дней казалось, что не отмоем с себя эту дикую вонь. В сентябре 1942 сводной отряд дивизиона бронепоездов, 44 человека, был брошен на оборону перевала на высоте 3.000 метров над уровнем моря. От звука выстрела низвергалась лавина. Огонь мы вели только снайперский, а немцы заваливали нас минами. На какое-то время нас просто забыли на перевале. Кончились продукты. Начался голод. За каких-то три дня я полностью сжевал ремешок танкошлема, а потом в течение двух дней во рту не было ни крупинки. Когда спустились с перевала в долину, я еще долго переживал, почему не съел второй ремешок шлема, надо было только срезать металлическую пряжку. Против нас стояли немцы из дивизии "Эдельвейс", оказавшиеся в аналогичной ситуации, им тоже нечего было жрать. Немцы к такому не привыкли. На пятый день около роты немцев, во главе с капитаном, сами пришли сдаваться к нам в плен. Случай для сорок второго года очень редкий, но голод - не тетка. В плену немцы держались с достоинством. А перевал мы все же тогда удержали. Когда нас сменила на перевале стрелковая рота старшего лейтенанта Цховребова, то из нашего сводного отряда в живых оставалось только 19 человек. Попросили у Цховребова сахара. Командир роты ответил, что внизу нас накормят, а им тут еще до третьего пришествия сидеть.</DIV> <DIV>Г.К. - За бои на перевале Вас как-то отметили? И.Л.Д. - Получил медаль "За Отвагу", но покрасоваться с ней на гимнастерке довелось всего два дня. Г.К. - Почему только два дня? И.Л.Д. - Долгая история. Ладно, слушайте. Хоть я и старался во всем походить на своих старших товарищей - разведчиков, и даже научился пить на равных с ними, но все равно, оставался подростком-сластёной. Дивизион вышел из боя, и нас отвели на формирование в Беслан. Кто-то сказал, что рядом с вокзалом находится паточный комбинат, который собираются взорвать перед ожидаемым приходом немцев. Там стояли цистерны с патокой, похожей по виду и вкусу на липовый мед. Сначала на комбинат пошел комиссар дивизиона со своим ординарцем и принес два полных ведра патоки. Сходили и мы с Лагутиным разок. Принесли ребятам ведро патоки. Решили сделать еще рейс. Пошли без оружия, ведь до немцев было 15 километров. Вышли с проходной на пустынную улицу. Какая-то женщина подошла к нам, и предложили четверть араки за ведро патоки. Лагутин потребовал еще бутылку. Внезапно появился невысокий кавказец в плаще, в полувоенной фуражке и шевровых сапогах. Наглая и самодовольная физиономия. "Спэкулируете?!" - закричал он. Мне показалось, что эта, начальственного вида, тыловая крыса намекает на мою национальность. Я психанул, и хлестнул его наотмашь по лицу. Он только качнулся в сторону и сразу выхватил из-под плаща пистолет ТТ. Лагутин среагировал моментально и врезал кавказцу своим огромным кулаком. Кавказец неподвижно распластался на тротуаре. Я подобрал отлетевший в сторону ТТ. Под распахнувшимся плащом, мы увидели у кавказца над левым карманом френча орден Ленина и значок депутата Верховного Совета. Мы испугано посмотрели друг на друга и стали помогать подняться с земли, приходящему в себя депутату. Вернули ему пистолет без обоймы. Депутат сразу вытащил из недр плаща запасную обойму, вогнал ее в пистолет и пронзительно заорал - "Ведяшкин! Взять их!". Из-за угла возник маленького роста толстый младший лейтенант с автоматом ППД на груди. Рядом с ним еще два автоматчика. Нас погрузили в кузов старенького "газика", депутат залез в кабину, а Ведяшкин и его команда разместились рядом с нами. Привезли в селение Брут. Депутат с Ведяшкиным зашли в каменное-то здание и минут через десять нас завели в просторную комнату. У стола стоял огромный детина, ростом почти со Степана. Он был одет в шерстяной свитер и синие диагоналевые галифе. Сверкающие хромовые сапоги. На спинке стула висел китель. Петлицы с синим кантом с тремя "кубиками". Нам сразу стало ясно, куда мы попали. Тогда это звание называлось старший сержант НКВД. Детина подошел к Степану и внимательно стал его разглядывать, словно удивляясь тому, что на свете есть кто-то крупнее его самого. А потом резко ударил Лагутина в голову. Степан отлетел к стене. Энкаведист начал орать - "Что?! Спекуляции вам мало!? На первого секретаря обкома партии руку подняли! Ничего, вас трибунал быстро к стенке прислонит! У-у, бляди, девяти грамм на вас даже жалко! Я бы вас без всякого трибунала, своими руками бы удавил!". Отвели нас в другое помещение. Выпотрошили карманы, забрали документы и кисеты с табаком, сняли ремни и сорвали петлицы. Чьи-то ловкие руки сняли медаль с моей гимнастерки. Недалеко от входа сидел солдат и чистил пистолет. Прогремел выстрел. Кто-то сказал - "Ты что,... твою мать! Куда ты в пол стреляешь, мать твою?! Там же люди!". Служивый ответил: " Будя тебе... Люди... Их все равно всех уже списали. Да я что, нарочно?". Нас впихнули в подвал, шесть ступенек вниз. Смрад немытых тел и прелых портянок. Голодные, серые, изможденные лица. И здесь нам объяснили, что мы попали в Особый Отдел 60-й Стрелковой Бригады. В подвале 21 человек, приговоренные к смертной казни и ожидающие исполнения приговора. Утром на завтрак дали по крошечному кусочку хлеба и манерке жидкой бурды на троих. Многие, из сидящих в подвале, уже потеряли человеческий облик. К бурде со Степаном мы не прикоснулись. А потом стали по одному человеку выдергивать на расстрел. В этот день расстреляли десять человек. Мы слышали залпы и истошные вопли. Расстреливали людей неподалеку, за уборной, на заросшей бурьяном площадке возле каменного забора. Мне казалось, что эти выстрелы гремят прямо над самым моим ухом, и дикий животный страх, сковывал мое сердце. А на следующее утро, выводящий, распахнул подвальную дверь и выкрикнул - "Которые, тут, из 42-го дивизиона бронепоездов, на выход!". Так вчера вызывали на расстрел... Мы со Степаном молча кивнули головой остающимся в подвале. Я помню, с каким трудом, с каким неимоверным усилием воли я оторвал ноги от грязной соломы и сделал по ступенькам шесть шагов верх. Рядом с верзилой-энкаведистом, стоял особист из нашего дивизиона. Он незаметно подмигнул нам, и в это мгновение, будто многотонные путы мигом свалились с ног. Наш особист пожал руку своему коллеге из 60-й стрелковой и страшным голосом пообещал жестоко наказать нас, мерзавцев! Мы залезли в кузов грузовика, и только когда селение скрылось за поворотом дороги, особист заговорил с нами - " Ну и работенку вы нам задали. До самого командующего пришлось добираться, чтобы выцарапать вас отсюда". Я спросил у него - "А медаль возвратили?" Особист выругался - "Ну и дурак же ты! Скажи спасибо, что тебя живым возвратили! О медали он вспомнил!". Через четыре дня меня тяжело ранило в ночной разведке. Я лежал в госпитале в Орджоникидзе и пытался не вспоминать жуткий день и две ночи, проведенные в смрадном "смертном" подвале. В преисподней... Г.К. - За что были приговорены к расстрелу люди, находившиеся в подвале? И.Л.Д. - Один из расстрелянных был старший политрук, споровший с рукава гимнастерки комиссарскую звезду при выходе из окружения. Был еще лейтенант, командир пулеметной роты. Его бойцы отступили, бросив четыре пулемета на оставленных позициях. Помню младшего лейтенанта Исмаила Садыкова из Кировабада. В августовских боях, он, контуженный, попал к немцам в плен. Сбежал к своим при первой возможности. По возращении из плена был обвинен в измене Родине и приговорен трибуналом к расстрелу. Уже в первую мою ночь в подвале Садыков подсел ко мне и сказал - "Вы не из нашей бригады, вы здесь случайно, и скорее всего, вас не убьют. Я не боюсь смерти, уже столько раз умирал, что мне уже не страшно. Но если моему отцу сообщат, что его сын изменник, он этого не перенесет. А меня в трибунале даже слушать не стали. Во имя Аллаха, если ты выберешься отсюда живым, напиши моему отцу, как все было на самом деле". Он несколько раз повторил адрес отца. На следующий день, его вызвали на расстрел десятым... Я, несколько раз пытался написать отцу Садыкова, но так и не смог начать письмо. А как надо было начинать - "Уважаемый товарищ Садыков" или "Уважаемый отец Исмаила. Ваш сын расстрелян..."?.. Но я помнил о своем обещании. Из госпиталя в Орджоникидзе меня повезли дальше в тыл, и я оказался именно в Кировабаде. Дом Садыкова находился недалеко от госпиталя. Нашел отца Садыкова и рассказал ему о трагической судьбе сына. Старый Садыков мужественно выслушал меня.На прощание он сказал мне - "Спасибо тебе сынок. Может быть, когда ты сам станешь отцом, ты поймешь, какое великое дело ты сейчас сделал. Да благословит тебя Аллах!".</DIV> https://russiantanks.clan.su/blog/degen_ion_lazarevich/2010-04-29-4 Triera https://russiantanks.clan.su/blog/degen_ion_lazarevich/2010-04-29-4 Thu, 29 Apr 2010 19:29:36 GMT <DIV><!--IMG1--><img alt="" style="margin:0;padding:0;border:0;" src="http://russiantanks.clan.su/_bl/0/16552843.jpg" align="" /><!--IMG1--></DIV> <DIV>Я с 1924 года. Родился в Москве. Летом 41-го уехал в село Воронежской области, где жили дедушка и бабушка, на каникулы. Объявление о начале войны я услышал, когда шел вместе с мамой и бабушкой в магазинчик, что находился в центре села. Я всегда ходил с ними, поскольку рядом с магазином был турник, самодельные брусья, на которых я тренировался, пока они делали покупки. В то время как-то было принято среди молодежи хвастаться тем, кто больше подтянется, быстрей пробежит, дальше заплывет… Жара стояла страшнейшая! Зной, все как будто вымерло - ни звука, ничего, такая тишина. И вдруг из репродукторов, что висели на столбах, слышим речь Молотова, объявившего о начале войны. Поднялся вой, деревенские бабы плачут, собаки залаяли, завыли, беготня сразу началась. Вот этот шум у меня в памяти остался... Я-то думал: «Чего они плачут, когда радоваться надо? Сейчас быстро разобьем фашистов!» Так воспитаны были… Мы, школьники, сразу побежали в военкомат. Военком говорит: «Рано, ребята, надо закончить 10 классов». Обратно в Москву меня уже не пустили, поскольку шла эвакуация, поэтому 10-й класс я оканчивал летом 1942 года в этом селе. 9 июня был выпускной вечер, а 10-го мы уже все были в военкомате. <BR></DIV> <DIV>- Тяжело было, когда начали приходить похоронки. Самым страшным человеком в селе был почтальон. Все с ужасом смотрели и гадали к кому он завернет, ведь почти из каждого дома кто-то ушел на фронт… Молодежь рвалась на фронт, причем было позорно, если тебя не взяли в армию. С таким парнем девушки не хотели гулять. Его родители шли в военкомат и чуть ли не скандал устраивали, почему моего сына не берут. Учитывая такое настроение, можно сказать что почти все мужчины села были призваны. И за первый год войны очень много пришло похоронок. Настроение у односельчан было подавленное. Поминали? Конечно. Придут соседи, родные, а в деревне все родные. Зайдут с бутылочкой. Таких роскошных поминок, как в обычной мирной жизни, конечно, не было – деревня не голодала, но и не роскошествовала. А так придут, поплачут… В то время когда нас призвали, немцы уже подходили к Дону. Всю живность: коров, овец, лошадей угоняли на восток, чтобы не достались врагу. Собрали огромный обоз -телег, наверное, пятьдесят. Посадили на него нас и молодежь допризывного возраста и повезли на восток. Кроме того, что родные нам напихали всякой снеди, председатель колхоза Пустовойтов бегал от одной телеге к другой, и каждому предлагал мед, сало, мясо, яички - только забирайте, потому что все равно все это подлежало уничтожению. Надо сказать, что уезжала только молодежь. Крестьяне из села не уезжал. Они привыкли, к смене власти в 20-е годы – то Махно придет, то красные, то белые, зеленые, семеновцы. Поэтому из деревни никто не эвакуировался, а вот скот угоняли. И вот на этих телегах… Лето, благодать. В степи жаворонки летают, перепелки, мотыльки, бабочки. Запах чудесный. Не доезжая Хопра на нашу колонну налетел немец - небольшой самолетик типа нашего У-2. На бреющем прошел вдоль колонны чуть ли не цепляясь колесами за гривы лошадей. Но не стрелял, видно, жалел, или закончились у него патроны. Лошади, конечно, в кюветы, телеги перевернулись, ребята разбежались. Когда он улетел, собрались, никто не пострадал. Приехали в Мичуринск. Там шло формирование. Нас расспросили где работал или учился. Поскольку я в Москве до войны окончил школу автолюбителей, то меня определили в первое Горьковское танковое училище, находившееся в знаменитых Гороховецких лагерях. Вот там, в полуземлянках, прожил девять месяцев. Чему учили? Материальной части танка Т-34. Прежде чем посадить на Т-34, давали поездить на тракторе, автомашине, и только потом сажали на танк. Причем ничего записывать не давали. Говорили, что это связано с секретностью, а на самом деле, просто не было бумаги – не на чем было писать. Тем не менее, мы материальную часть знали великолепно. Бывало едешь, где-то чуть-чуть застучало, уже знаешь, что полетела какая-нибудь шайба правого торсиона. Помню, лежали в землянке, мечтали о будущем. Один говорит: «Вот приеду домой. У нас есть дядя Вася мастер по тракторам. Я его за пояс заткну!» Действительно по сравнению с трактором танк сложная штука. Что об училище сказать? Кормили неплохо - и сливочное масло, и хлеб давали, но мало - все время преследовало чувство голода. Мы же молодые, все время на воздухе, все время в движении. Зимой помню, привезли картошку, и не успели ее убрать. Она замерзла. Охранять громадные бурты поставили часового - все равно воровали! По-пластунски подползали или договаривались с часовым. Мороженой картошки напихаем в карманы, кто сколько может, и у себя, в землянках на печках ее перемерзшую поджаривали. Много стреляли и из танкового оружия и из ручного - пулеметов, автоматов. Бросали гранаты из танка – отрабатывали оборону остановившегося танка от пехоты. Окончили училище, присвоили звание «лейтенант», поскольку учился на «отлично». Те, кто имел троечки, четверочки, получали звание «младший лейтенант». А одному парню дали звание «младший лейтенант» за неуважение к технике. Когда сдавали экзамены, было холодно. Его спрашивают: «Где ведущие колесо?» Он пнул его ногой: «Вот!» Ну и снизили звание. И это не смотря на то, что шинельки были паршивенькие… Так вот после окончания училища отправились в Сормово получать танки и экипажи. Я воспитывался в патриархальной семье. Дедушка у нас был довольно строгий. Если ребенок или юноша встретил на дороге старшего по возрасту, то он обязан первым поздороваться со встречным. И боже упаси, если ему кто-то скажет, что я прошел и не поздоровался. Он такой нагоняй задаст! Бить никогда не бил, но я его очень боялся. И вот стали комплектовать экипажи. Стоит строй свежеиспеченных офицеров, строй механиков-водителей, командиров башни, стрелков-радистов. Объявляют: «Экипаж танка 119. Командир танка лейтенант Шишкин!» - выходишь – «Механик-водитель старший сержант такой-то!» - выходит. А он с такого же года рождения, что мой отец! Для меня это… я совсем пацан, тепленький, маменький сынок, прямо скажем. И вдруг мне в подчинение дают этого бывалого солдата, механика-водителя! Он стоит по струнке, смирно, а мне не удобно - как же я буду командовать человеком, который старше меня?! Нужно было быстро переломить себя. Пришли на завод, а там пацаны работают по 12 - 15 лет. Буквально дети! Крышка моторного отделения прикручивается к заднему борту громадными болтами. Они ключ-то вставят, повиснут на нем, а провернуть не могут - не хватает силенок. И вот мы вместе с ними стали собирать себе машины. Собрали. Получили запасные триплексы, нож, часы первого часового завода, которые крепились к приборной доске - в пластмассовом футляре, громадные и тяжелые. Мы их откручивали и носили в кармане. Потому что без часов нельзя. Надо сказать, что на фронте первый, амый учший трофей - часы. Немецкие часы они штампованные. Ходили, правда, очень точно, но не долговечные.</DIV> <DIV>Совершили пятидесятикилометровый марш, постреляли, погрузились на платформу и двинулись в Ломинцево Тульской области на формирование. Я попал в 118-ю отдельную танковую бригаду. Командовал ей грузин Шалва Бригвадзе. А командиром батальона был геройский мужик осетин Петр Газмурович Джемиев. Наша бригада не входила ни в какую армию, а была в резерве командования фронтом. Нас бросали туда, где создается критическая ситуация - или немцы наметили прорваться, или наши наступают. За год, что я воевал пришлось побывать и в 10-й армии, и в 22-й армии и в 3-й ударной. По дороге, надо ж такому случиться, мой механик-водитель заболел куриной слепотой. Вначале думали, что, может быть, шутит или притворяется. Ничего подобного, совершенно ничего не видел в темноте. Доложил фельдшеру. Он объяснил, что эта болезнь лечится каротином. Нужно много морковки или свежей печени. Морковку где возьмешь? А печень… воинский эшелон: товарные вагоны, платформы - двигался по степи. На нем танки под брезентом. Под этим брезентом вся наша жизнь протекала. И вот остановились на каком-то полустанке. Долго стояли. Смотрим, гонят на восток коров. Мы к пастуху. Объяснили, что нужна печенка. Он говорит: «Нет, я не могу отдать вам корому. Я же должен сдать их по счету». - «Мы тебе дадим расписку». – «Хорошо». Написали на бланке нашего батальона, печать поставили. Забили эту корову, вырезали печенку. И стали давать ему эту сырую печенку - чуть-чуть посолит и ест. И представь, пока доехали, болезнь прошла! Постояли в Ломинцево – крупной узловой станции в Туле. Я в то время исполнял обязанности начальника поезда. Моя обязанность была, на станциях подойти к военному коменданту, узнать маршрут следования, продолжительность остановки, передать это начальству и донести его распоряжения до личного состава. Вдруг меня вызывает командир бригады с замполитом. Прихожу, сидят: «Военный комендант доложил, что наши танкисты вскрыли и ограбили вагон с копченой свининой. Срочно проверить! Не да... <DIV><!--IMG1--><img alt="" style="margin:0;padding:0;border:0;" src="http://russiantanks.clan.su/_bl/0/16552843.jpg" align="" /><!--IMG1--></DIV> <DIV>Я с 1924 года. Родился в Москве. Летом 41-го уехал в село Воронежской области, где жили дедушка и бабушка, на каникулы. Объявление о начале войны я услышал, когда шел вместе с мамой и бабушкой в магазинчик, что находился в центре села. Я всегда ходил с ними, поскольку рядом с магазином был турник, самодельные брусья, на которых я тренировался, пока они делали покупки. В то время как-то было принято среди молодежи хвастаться тем, кто больше подтянется, быстрей пробежит, дальше заплывет… Жара стояла страшнейшая! Зной, все как будто вымерло - ни звука, ничего, такая тишина. И вдруг из репродукторов, что висели на столбах, слышим речь Молотова, объявившего о начале войны. Поднялся вой, деревенские бабы плачут, собаки залаяли, завыли, беготня сразу началась. Вот этот шум у меня в памяти остался... Я-то думал: «Чего они плачут, когда радоваться надо? Сейчас быстро разобьем фашистов!» Так воспитаны были… Мы, школьники, сразу побежали в военкомат. Военком говорит: «Рано, ребята, надо закончить 10 классов». Обратно в Москву меня уже не пустили, поскольку шла эвакуация, поэтому 10-й класс я оканчивал летом 1942 года в этом селе. 9 июня был выпускной вечер, а 10-го мы уже все были в военкомате. <BR></DIV> <DIV>- Тяжело было, когда начали приходить похоронки. Самым страшным человеком в селе был почтальон. Все с ужасом смотрели и гадали к кому он завернет, ведь почти из каждого дома кто-то ушел на фронт… Молодежь рвалась на фронт, причем было позорно, если тебя не взяли в армию. С таким парнем девушки не хотели гулять. Его родители шли в военкомат и чуть ли не скандал устраивали, почему моего сына не берут. Учитывая такое настроение, можно сказать что почти все мужчины села были призваны. И за первый год войны очень много пришло похоронок. Настроение у односельчан было подавленное. Поминали? Конечно. Придут соседи, родные, а в деревне все родные. Зайдут с бутылочкой. Таких роскошных поминок, как в обычной мирной жизни, конечно, не было – деревня не голодала, но и не роскошествовала. А так придут, поплачут… В то время когда нас призвали, немцы уже подходили к Дону. Всю живность: коров, овец, лошадей угоняли на восток, чтобы не достались врагу. Собрали огромный обоз -телег, наверное, пятьдесят. Посадили на него нас и молодежь допризывного возраста и повезли на восток. Кроме того, что родные нам напихали всякой снеди, председатель колхоза Пустовойтов бегал от одной телеге к другой, и каждому предлагал мед, сало, мясо, яички - только забирайте, потому что все равно все это подлежало уничтожению. Надо сказать, что уезжала только молодежь. Крестьяне из села не уезжал. Они привыкли, к смене власти в 20-е годы – то Махно придет, то красные, то белые, зеленые, семеновцы. Поэтому из деревни никто не эвакуировался, а вот скот угоняли. И вот на этих телегах… Лето, благодать. В степи жаворонки летают, перепелки, мотыльки, бабочки. Запах чудесный. Не доезжая Хопра на нашу колонну налетел немец - небольшой самолетик типа нашего У-2. На бреющем прошел вдоль колонны чуть ли не цепляясь колесами за гривы лошадей. Но не стрелял, видно, жалел, или закончились у него патроны. Лошади, конечно, в кюветы, телеги перевернулись, ребята разбежались. Когда он улетел, собрались, никто не пострадал. Приехали в Мичуринск. Там шло формирование. Нас расспросили где работал или учился. Поскольку я в Москве до войны окончил школу автолюбителей, то меня определили в первое Горьковское танковое училище, находившееся в знаменитых Гороховецких лагерях. Вот там, в полуземлянках, прожил девять месяцев. Чему учили? Материальной части танка Т-34. Прежде чем посадить на Т-34, давали поездить на тракторе, автомашине, и только потом сажали на танк. Причем ничего записывать не давали. Говорили, что это связано с секретностью, а на самом деле, просто не было бумаги – не на чем было писать. Тем не менее, мы материальную часть знали великолепно. Бывало едешь, где-то чуть-чуть застучало, уже знаешь, что полетела какая-нибудь шайба правого торсиона. Помню, лежали в землянке, мечтали о будущем. Один говорит: «Вот приеду домой. У нас есть дядя Вася мастер по тракторам. Я его за пояс заткну!» Действительно по сравнению с трактором танк сложная штука. Что об училище сказать? Кормили неплохо - и сливочное масло, и хлеб давали, но мало - все время преследовало чувство голода. Мы же молодые, все время на воздухе, все время в движении. Зимой помню, привезли картошку, и не успели ее убрать. Она замерзла. Охранять громадные бурты поставили часового - все равно воровали! По-пластунски подползали или договаривались с часовым. Мороженой картошки напихаем в карманы, кто сколько может, и у себя, в землянках на печках ее перемерзшую поджаривали. Много стреляли и из танкового оружия и из ручного - пулеметов, автоматов. Бросали гранаты из танка – отрабатывали оборону остановившегося танка от пехоты. Окончили училище, присвоили звание «лейтенант», поскольку учился на «отлично». Те, кто имел троечки, четверочки, получали звание «младший лейтенант». А одному парню дали звание «младший лейтенант» за неуважение к технике. Когда сдавали экзамены, было холодно. Его спрашивают: «Где ведущие колесо?» Он пнул его ногой: «Вот!» Ну и снизили звание. И это не смотря на то, что шинельки были паршивенькие… Так вот после окончания училища отправились в Сормово получать танки и экипажи. Я воспитывался в патриархальной семье. Дедушка у нас был довольно строгий. Если ребенок или юноша встретил на дороге старшего по возрасту, то он обязан первым поздороваться со встречным. И боже упаси, если ему кто-то скажет, что я прошел и не поздоровался. Он такой нагоняй задаст! Бить никогда не бил, но я его очень боялся. И вот стали комплектовать экипажи. Стоит строй свежеиспеченных офицеров, строй механиков-водителей, командиров башни, стрелков-радистов. Объявляют: «Экипаж танка 119. Командир танка лейтенант Шишкин!» - выходишь – «Механик-водитель старший сержант такой-то!» - выходит. А он с такого же года рождения, что мой отец! Для меня это… я совсем пацан, тепленький, маменький сынок, прямо скажем. И вдруг мне в подчинение дают этого бывалого солдата, механика-водителя! Он стоит по струнке, смирно, а мне не удобно - как же я буду командовать человеком, который старше меня?! Нужно было быстро переломить себя. Пришли на завод, а там пацаны работают по 12 - 15 лет. Буквально дети! Крышка моторного отделения прикручивается к заднему борту громадными болтами. Они ключ-то вставят, повиснут на нем, а провернуть не могут - не хватает силенок. И вот мы вместе с ними стали собирать себе машины. Собрали. Получили запасные триплексы, нож, часы первого часового завода, которые крепились к приборной доске - в пластмассовом футляре, громадные и тяжелые. Мы их откручивали и носили в кармане. Потому что без часов нельзя. Надо сказать, что на фронте первый, амый учший трофей - часы. Немецкие часы они штампованные. Ходили, правда, очень точно, но не долговечные.</DIV> <DIV>Совершили пятидесятикилометровый марш, постреляли, погрузились на платформу и двинулись в Ломинцево Тульской области на формирование. Я попал в 118-ю отдельную танковую бригаду. Командовал ей грузин Шалва Бригвадзе. А командиром батальона был геройский мужик осетин Петр Газмурович Джемиев. Наша бригада не входила ни в какую армию, а была в резерве командования фронтом. Нас бросали туда, где создается критическая ситуация - или немцы наметили прорваться, или наши наступают. За год, что я воевал пришлось побывать и в 10-й армии, и в 22-й армии и в 3-й ударной. По дороге, надо ж такому случиться, мой механик-водитель заболел куриной слепотой. Вначале думали, что, может быть, шутит или притворяется. Ничего подобного, совершенно ничего не видел в темноте. Доложил фельдшеру. Он объяснил, что эта болезнь лечится каротином. Нужно много морковки или свежей печени. Морковку где возьмешь? А печень… воинский эшелон: товарные вагоны, платформы - двигался по степи. На нем танки под брезентом. Под этим брезентом вся наша жизнь протекала. И вот остановились на каком-то полустанке. Долго стояли. Смотрим, гонят на восток коров. Мы к пастуху. Объяснили, что нужна печенка. Он говорит: «Нет, я не могу отдать вам корому. Я же должен сдать их по счету». - «Мы тебе дадим расписку». – «Хорошо». Написали на бланке нашего батальона, печать поставили. Забили эту корову, вырезали печенку. И стали давать ему эту сырую печенку - чуть-чуть посолит и ест. И представь, пока доехали, болезнь прошла! Постояли в Ломинцево – крупной узловой станции в Туле. Я в то время исполнял обязанности начальника поезда. Моя обязанность была, на станциях подойти к военному коменданту, узнать маршрут следования, продолжительность остановки, передать это начальству и донести его распоряжения до личного состава. Вдруг меня вызывает командир бригады с замполитом. Прихожу, сидят: «Военный комендант доложил, что наши танкисты вскрыли и ограбили вагон с копченой свининой. Срочно проверить! Не дай бог будет проверка! Найдут – тебя же и расстреляют». Я, конечно, перетрусил. Собрал своих коллег, лейтенантов, объяснил задачу. К себе прихожу, залез в танк, посмотрел, во всех закутках – ничего нет. Поехали дальше на фронт, никакой проверки не было. Кто будет воинскую часть проверять?! Надо сказать, кормили паршивенько – бульон из гороховой муки. А тут на второй или третий день после этого случая приносит мне командир башни, сержант, котелок: «Лейтенант, обед». Я опустил ложку, а там кусок копченой ветчины. Думаю: «О! наконец-то начали кормить. Видимо подъезжаем к фронту». Потом узнаю, что другим ничего не давали. Я так и так – молчат. Спрашиваю: «Японский бог!» - Мы тогда в выражениях не стеснялись. – «Откуда это?!» – «Лейтенант, да все прошло уже, мы уехали». – «Покажите, где вы спрятали? Я искал, не нашел». Так они что мерзавцы сделали?! Они из снарядных ящиков вытащили часть снарядов и разложили их в ниши. Ветчину положили на дно ящиков и прикрыли ее снарядами. Оказывается, все танкисты бригады так сделали! Ладно. «Как украли-то?! Там же каждый вагон охраняется!» - «Мы подошли, спросили: «Ты откуда будешь-то?» – «Да, я ивановский». – «А, ивановский, а у нас есть ивановский! Петь, подойди сюда». – «Какой район?» – «да ели-палки, я тоже с этого района». Короче говоря, разговорили. А в это время сняли пломбы, открыли двери. И несколько тушек копченой свинины свистнули… Приехали на фронт под Невель. Это уже конец лета начало осени 1943 года. Ехали к передовой ночью, устали, конечно, страшно. Видно только синий огонек впередиидущей машины, потому что фары зажигать нельзя. Вокруг какие-то вспышки, осветительные ракеты летят... Расположились. А танк, когда приезжаешь на место, он же теплый - махина большая. На моторное отделение брезент накинешь - там и в морозы благодать. Вот уже позже, зимой пока танк едет, нарочно закрываешь жалюзи, чтобы он нагрелся до предела. Приезжаешь, брезент на моторное отделение, края прикидываешь снегом или землей. И там кайф! Можно до гимнастерки раздеться! Только задремали, вдруг вызывают командиров танков моего взвода к командиру батальона: «Утром идет в наступление батальон пехоты. Ваша задача поддержать этот батальон, вырваться вперед, подавить огневые точки. Пройти, проутюжить немецкие позиции, чтобы наша пехота могла двинутся дальше. По данным разведки у немцев в обороне несколько пулеметов и рота автоматчиков». Выехали рано утром, чуть-чуть начало светать. Открыл люк башни, высунулся чтобы ориентироваться, потому что опыта особого не было - надо же видеть, куда едешь. Шоссе, вдоль которого шло наступление, поднималось на бугор, по которому шли немецкие траншеи. Движемся. Видим огонек - из пулеметов строчат - туда снарядик, еще заметил огневую точку - туда снарядик. Настроение боевое. Да еще воспитали нас в том духе, что наши танки вообще не уязвимы. Только мы вышли на бугор, меня по башне, как трахнет! И все. Лампочки в танке погасли, рация от сотрясения перестала работать. Механик поворачивается: «Лейтенант, пушка!» А во взгляде такая надежда, что лейтенант все знает… Куда там! Но не дай бог показать экипажу, что ты струсил, или ты не понимаешь, что делать. И вот первый снаряд… Поскольку мы только выбрались на бугор, он срикошетил, хотя орудие было всего метрах в семидесяти от нас. Дурак, дураком был - маленький еще, а все-таки быстро сообразил, что другого выхода у меня нет. Кричу: «Вперед!» Механик жеманул на полной скорости. Второй снаряд оторвал шаровую установку на лобовой броне. Третий выстрел и сразу треск, стук, танк намертво встал. Сразу пошел дым. Потом я уже разобрался - у нас внизу лежало несколько дымовых гранат, которые и загорелись. Командую: «К машине!» Выскочили. Вдоль дороги лежали срубленные ели – немцы боялись партизан и вырубали лес вдоль дорог. Мы выскочили и под эти поваленные деревья забились. Командир башни Колесников должен был взять автомат, который всегда был в танке. Вижу, он залез под соседнюю кучу, спрашиваю: «А автомат?» – «Забыл, лейтенант». Я зарылся, уже не смотрю на него. Потом оглянулся. Он, чтобы исправить свою ошибку, залез в танк, вытащил автомат, а у него изо рта дым - наглотался. Короче говоря, лежим. Смотрим, немцы идут цепью вниз. Ну думаем: «Нас захватить». Первый раз я решил стреляться. Почему? Потому что они танкистов и летчиков не щадили. Про издевательства мы вначале наслушались, а потом и насмотрелись. Так что это уже как закон был - в плен попадать нельзя. И вот знаешь, интересное чувство. Перед глазами протекает все, что помнил, все, что пережил. Причем с фотографической четкостью. Вот сестренка … как я ее отлупил. Вот школа… Уже приставил наган, а потом смотрю, они бегут, а сами стреляют не вперед, а назад. Я понял, что единственную пушку я раздавил, а два танка, что шли за мной, подходят и те драпают. Немцы пробежали. Сижу я под валежником, смотрю, наши бегут -&nbsp; илоточки со звездочкой, наши автоматы. Стреляют. Напряжение большое. Страх смерти присущ каждому человеку. А у меня еще дурости еще много было. Прямо из под этой елки кричу: «Ура, ребята! За Сталина!» Тот боец, что ко мне ближе всех был как направит на меня автомат. То ли закончились у него патроны, тол ли заел автомат – повезло, а то бы скосил запросто. Пробежала пехота, проехали наши танки. Я подхожу к своему. Он колоссально дымит – в нем штук 10 дымовых шашек загорелось. Оказывается, что ствол орудия ударил в приоткрытый люк механика-водителя, сорвал его и влез в танк. Шашлычок такой получился. Тут я вспомнил, что что-то меня ударило под сиденье. Видимо это был ствол орудия. Обошел танк - в лобовой броне хорошая дырка. Влез внутрь, включил вентилятор - заработал. Танк оказался исправным. Дали задний ход, съехали с пушки нормально. Я в этом столкновении не пострадал, механику-водителю ободрало щеку. Осколки попали в коленку командиру башни – его отправили в госпиталь, а оттуда в училище, откуда он вернулся к нам командиром танка. Кстати танк у нас огнеметный был. Хорошо, что не загорелся бак с горючим, иначе не было бы нас в живых. Вообще эти огнеметные танки не любили. Конечно, блиндаж какой-нибудь спалить или вдоль окопов струю пустить, хорошо, но все равно, гораздо эффективнее просто гусеницами поработать.</DIV> <DIV>Короче говоря, заменили заряжающего и поехали за другими нашими танками. Видим, танк Цибенко Ивана, моего друга, сгорел. Сам он ползет по кювету в нашу строну. Одна нога на штанине держится. Выскочили, хотели помочь, но что мы там могли сделать… Поехали дальше. Дошли до речушки. Задача пехотного батальона была оседлать мост, и не дать немцам отойти. На другой стороне реки вижу, идут несколько немецких машин с пехотой. Скрылись в какой-то низинке. Я разворачиваю башню, жду. Появилась – бах! Как на стрельбище, как в кино. Только каски подлетают вверх метров на пятьдесят. Несколько машин подбили. Двинулись дальше. Смотрю, стоят пушки, которые расстреляли танк моего друга, ведут огонь по пехоте. Я туда снаряд. Хорошо попал. Короче говоря, закончили мы эту атаку… танк у меня забрали, потому что в башне была трещина, а в корпусе дырка. Получил новый танк. 1-го сентября, я еще подумал, что ребята сейчас в школу пошли, выстраивают бригаду: «Лейтенант Шишкин, за проявленное мужество и героизм в бою так далее награждается Орденом Красной Звезды». Это для пацана тогда… я же помню по школе, когда орденоносец приходил - это было событием! А тут и мне орден дали! Ну, вообще! Конечно, детство еще было. Помню, когда из училища выпустили, портупею дали, наган. Бывало в туалет идешь, вытаскиваешь его, и начинаешь в руках крутить и так и эдак! Дети! Хотя все это в себе приходилось давить, да и прошло довольно быстро. В общем, этот бой был самым запоминающимся. Во-первых, потому что первый, а во-вторых довольно драматичный. Пошли дальше. Расскажу такой эпизод. Через некоторое время после того боя меня назначили комсоргом роты. Это не освобожденная должность, не дававшая никаких привилегий - просто комсомольское поручение. Наступаем, продвигаемся за немцами. Заходим в одну деревню – только трубы стоят, еще головешки дымятся. Выпрыгнул из танка, заглядываю в печку, а рядом ниша такая, где ухваты и кочережки лежали. Смотрю, а там две книги. Я их вытаскиваю кочергой – Ветхий и Новый завет в кожаном переплете. Это же ценность какая! Я их к себе в танк. И на досуге почитывал. Ребята, естественно, знали. В этом отношении на фронте было полнейшее доверие и искренность. Теперь, надо сделать ребятам замечание, говорю: «В стихе 7-ом Евангелия от Матфея сказано… поделись с другом последним куском хлеба». И всякий раз я ссылался на Библию: приходят просят закурить, или поссорятся - все равно ссылался на Библию. И как-то все приняли эту игру. Как что-то: «Ну-ка пойдем посмотрим, что там, в Святом Писании, сказано». Сидишь с таким важным видом и что-нибудь выдаешь. Вот такая была игра. И вот уже в Белоруссии зашли в какой-то хуторок, затерявшийся в болотах. Причем туда ни наши ни немца до этого не заходили. Домики там целые были. Расположились на ночь. Офицеры в одной избе, постелив себе соломы на земляном полу, легли спать, а солдаты и сержанты – в другой. Наша хозяйка, старушка - в чуланчике. Легли во всем, только сапоги сняли, чтобы ноги отдохнули. Вдруг посреди ночи меня дергают за ноги. Смотрю, а это наша хозяйка. Думаю: «Может быть, что-то подозрительное». Быстро надел сапоги, кобуру застегнул и за ней – она раз и в чулан к себе. Захожу. На столе стоит коптилка из гильзы и на тарелке гора блинов. Она мне: «Кушай, сынок». Меня, после армейских-то харчей, уговаривать не надо - нажимаю. А блины были хорошие, с маслом! Потом думаю: «А что это она меня выбрала? Медалей у меня не больше, чем у других, и по годам я ничем не выделялся…» Она сидит, прямо в рот смотрит. Знаешь, как эти деревенские? А потом говорит: «Ты офицер, командир, а Бога-то не забываешь!» Она слышала, когда мы общались, и я ссылался на Луку или еще кого. Видимо посчитала, что я глубоко верующий человек, да к тому же с Библией. Как-то нам объявляют, что приезжает с инспекцией начальник БТМВ фронта генерал-лейтенант Чернявский. И раньше приезжали с инспекциями: выстроят нас, в штабе о чем-то поговорят с высшими офицерами, потом выходят: «Благодарю за службу за боевые заслуги!» - «ура-ура!!» - уезжают, мы расходимся. А тут приехал этот генерал, сразу шинельку сбросил, а под ней комбинезон. Я был командиром первого танкового взвода. Мой танк, естественно, стоял первым: «Откройте». Мой экипаж свое дело знал. Я был спокоен, что у меня все нормально. Смотрю, через некоторое время появляются эти две книги, и он влезает. Все ребята замерли. А ведь не надо забывать, что я был комсоргом! И вдруг в моем танке такая литература! Если на дурака попадешься, и из комсомола тебя, и за Можай загонят. Генерал подзывает нашего комиссара: «Поинтересуйтесь, почему в танке такие книги». Потом подошел ко второму танку, но уже туда не залезал. Просто днище посмотрел, обошел строй: «Благодарю за службу!» - «ура-ура». Сел в машину и уехал. Стоим все по стойке смирно. Все ждут что будет. Как потом мне признавались ребята, перетрусили больше они, чем я. Комиссар: «Старший лейтенант Шишкин!» - я выхожу, он ни слова не говоря, отдает мне эти книги. – «Разойдись!» Сам повернулся и ушел. Умница какая был! Зимой стояли в обороне. Наш танк поставили в засаду прямо на переднем крае. Выкопали капонир, поставили машину, закидали ее соломой и ветками. Только ствол торчал поверх земли. Требовалось не обнаружить себя и ждать команды по рации. Мы там дней сорок просидели, завшивели все! А какие вши на фронте были! Это кошмар! Как только становится трудно, они как будто откуда-то зарождаются. Ладно… Не в этом суть. По ночам мы танк прогревали. Днем нельзя – заметят. Однажды механик не досмотрел, да и я тоже. От искр из выхлопной трубы загорелся брезент, от него занялись солома, ветки. Сверху стояли запасные бачки с горючим. Мы выскакиваем из земляночки, которую вырыли рядом с танком. Машина горит. В небоевой обстановке потерять танк - это страшная штука. Начал сбрасывать ветки, загорелась бочка с топливом, раздулась, из нее как из пульверизатора огненные брызги – вот-вот взорвется и хана танку. В горячке, как схватился за эту бочку, чтобы скатить, обжог ухо и правую руку. В общем кое-как потушили. У нас в бригаде было два Героя Советского Союза. Они застряли в болоте на немецкой территории, просидели 13 суток, но танк не сдали. 22-го декабря послали два танка их выручать. Ехало нас вместе с техниками двенадцать человек. Меня послали просто «за компанию» поскольку после пожара лечился в санбате. Двигались лесом по просеке. Я ехал на втором танке. По данным разведки, это территория была свободна от немцев. Смотрю, вырыт свежий окоп. Чуть-чуть еще проехали. Справа два орудия сбрасывают камуфляж - один выстрел и второй выстрел. Мы не успели даже сообразить… Короче говоря, нас расстреляли в упор. У командира башни голова буквально к ногам свалились. Механик-водитель только высунулся из танка, его сразу скосили. Я выскочил и под танк. Лежу. Черный дым горящих танков низко стелился в сторону немцев. Прикрываясь им, я пополз в сторону немецких позиций. Решил для себя, что отползу немножко в сторону, дождусь, когда стемнеет и тга стану к своим пробираться. Прополз, смотрю окопы, заглянул, вижу свежие следы, но никого в окопах нет. Запрыгнул в окоп. Рядом река Великая, на другом берегу наши. Я по этому окопчику продвинулся поближе к берегу. Окоп заворачивает. Заглянул за угол, а там немец - в годах, с усиками. Смотрит на меня. Я выстрелил, но поскольку стрелял с левой руки (правая была обожжена во время пожара) - промахнулся… Промахнулся, хотя стрелял хорошо и расстояние было небольшое, но напряжение такое… Он как застрочит из своего автомата, у меня перед глазами песок сыпется. А потом патроны закончились, но перестал стрелять. Я выглянул и выстрелил. Он упал. Я быстро на берег, снял полушубок и в одном комбинезоне спустился вниз к реке. Немецкий берег крутой, поросший соснами, а наш - пологий и совершено без леса. Сообразил, что если я сейчас реку переплыву и вылезу, то меня с крутого берега запросто снимут. Я вдоль берега пошел вниз по течению. Чуть подальше лес на нашем берегу углом подходил к самой реке. Думаю: «Там и переплыву». Иду по берегу, льдинки скользят, кажется, что гром гремит, сейчас услышат. Меня спасло то, что в танках стал рваться боекомплект, и, конечно, внимание немцев было отвлечено. Я подхожу, смотрю, у берега сосна лежит - ствол, сук от него большой и между суком и стволом голова немца. Смотрит в сторону нашего берега. Или разведчик или еще кто. Аккуратненько целюсь, смотрю - упал. Я быстро к берегу, переплыл реку, вваливаюсь в окоп там наши сидят, смотрят на меня: «Это ваши танки?» - «Да». До штаба бригады километров семь. Так и пошел во всем мокром - натер себе ноги и еще кое-что. Хотя стоял крепкий мороз, но мне всю дорогу было жарко. На следующий день хоть бы насморк был! Прихожу. Комбат осетин Джемиев спал. Разбудили, докладываю. Спросонок ничего не понял. Пришлось еще раз рассказать. Он: «Ух, как же так! У вас же было задание выручить Героев Советского Союза. Пошли к комдиву». Комиссар дал мне свои сухие валенки, кто-то дал шинель, а комбинезон так и остался мокрый. Приходим к комдиву – здоровому грузину. А для меня, для старшего лейтенанта, полковник - это царь и бог. Он: «Не может быть! Вы офицер! В карте разбираетесь?!» - «Так точно». - «Покажите, где это было». – показываю - «Что вы мне говорите?! Вот донесение разведки! Там нет немцев!» Вызывает начальника разведки, капитана: «Разведайте! Чушь какая-то получается». Капитан берет двух автоматчиков и меня в придачу, чтобы я показал это место. Идем. Смотрю, первая траншея, к которой мы подъехали. Говорю: «Дальше идти нельзя» - «Да, брось ты!» Буквально еще два, три шага сделали – как дали по нам из пулемета. Мы бежать, этот капитан первым. Прибежали, доложили. Тут мне уже водки стакан дали, накормили, как следует. Лег и уснул. Просыпаюсь голым под шинелью. Все мои шмотки висят около пышущей жаром бочки. С утра меня в СМЕРШ. А мы с нашим контрразведчиком приятельствовали, я еще подумал, что сейчас начнет мне сочувствовать. А вместо этого он ко мне обращается на Вы: «Я должен снять с Вас показания» - «Да ладно тебе!» - «Расскажите, как Вы…» Все еще раз повторил.</DIV> <DIV>Новые танки приходят. Обычно их стараются заполнить опытными экипажами, а прибывших отправляют обратно. А мне не дают! Раз прибыло пополнение, второй раз - мне не дали. Обидно! Стыдно перед друзьями, товарищами! Я же не виновен! Вот так в течении двух недель примерно. Меня назначили офицером связи. Пакет отвезти в штаб армии, фронта. Хоть и был под подозрением, но не под таким, чтобы совсем не доверяли. И на лошадке скакал, и на мотоцикле, как придется. Как-то помню, вез пакет, произошел обстрел. И вот на поляночке, две девчонки из медсанбата. Ревут страшно. Я подхожу. Они: «Как вам не стыдно! Уйдите!» - Одной из них осколок попал в ляжку, в мягкое место. Ничего страшного нет, только мякоть задета. – «Что за шутки?! Вы где находитесь? Забили что ли?!» Поднял юбчоночку, перевязал. Потом когда это место где нас расстреляли освободили, осмотрели танки, нашли погибших, тогда дали мне танк. Кстати, кроме вот этого эпизода мне еще только раз приходилось применять личное оружие. Летом 1944 года мы шли рейдом по тылам немцев. Дорога проходила мимо небольшого сарайчика. Смотрю, немец из леска бежит к этому сарайчику. Думаю: «Как выскочит из-за него, я его и скошу». Проехал уже этот сарайчик, а он и не думал выскакивать. Какое-то сработало подсознание, что он может быть на танке. Достал наган, приоткрыл люк, а он уже на танк вспрыгнул. Мне ничего не оставалось, как застрелить его. Последний бой я принял под населенным пунктом Ослея***10 июля 1944 года. Немца мы гнали здорово. По данным разведки получалось, что они снимаются с позиций и отходят, чтобы не дать им отвести тяжелое вооружение требовалось оседлать мост через реку***. Батальону было приказано прорваться к мосту и держать его до подхода наших войск, которым оставалось пройти километров пятнадцать. Шли прямо через лес, давя танками деревья. На шоссе вырвались перед самым мостом. Оно было забито повозками, телегами, машинами. Давить! Что интересно: бежит немец от танка, потом повернется посмотреть и замирает, стоит как вкопанный, не соображает. Когда его танк накрывает, тогда он уже трепыхается… Короче говоря, танки были все в крови. Подъехали к мосту. Тут немцы спохватились. Смотрим, один снаряд разорвался, другой. Мы начали взад-вперед ездить. Связь со штабом бригады была потеряна. Смотрим, один танк загорелся, другой танк загорелся, третий танк. У нас был уголовник - бандит из бандитов . Начальник СМЕРША мне рассказывал, что этот Володька Сомов, сидел за разбой и бандитизм, несколько раз пытался бежать. В училище, а потом и на фронт он попал прямо из тюрьмы. Был командиром танка, мы с ним подружились – отличный парень. Помню, когда его в партию принимали он все матерился: «На х… мне это нужно!» - «Володь, брось. Теперь ты завязал». Короче говоря, он как был бандитом, так им и остался. Но у него замечательная черта – неимоверная надежность. Ему было можно доверить все самое сокровенное. Раз просыпаемся, смотрим, нет Володьки. Думаю: «Может, сбежал». Такие случаи бывали, но редко и не в нашей части. Вдруг является. Сидор чем-то набит. Оказывается, на нейтральной полосе была деревушка, куда он сбегал, чтобы что-нибудь раздобыть съестного. Такой еще был случай. Бывало к нам приходили девушки из медсанбата. Сразу появлялся аккордеонист, песни, танцы - пофлиртуешь с этими девчонками и легче становится. И вот я вернулся с боя, слышу гармошка играет. Где же мои шерстяные более-менее парадные бриджи? Туда-сюда, посмотрел в рюкзаке – нет. Думаю: «Может быть, по ошибке в другой рюкзак положил?» Все рюкзаки перешуровал. Там это не считалось зазорным - было в порядке вещей. Володька лежит, спит. Проснулся от шума, спрашивает: «Ты чего?» - «Да вот штаны ищу». – «Не ищи, я их пропил». Вот удивительное дело: фронт, стрельба идет, ни одной живой души в округе. Чуть-чуть успокоилось, смотришь, откуда-то дети вылезают, старики, женщины. Начинается мирная жизнь, самогончик появляется. И вот он кому-то спустил мои штаны. Воевал он кстати отлично. Как-то раз действовали в немецком тылу. Немцы в основном по дорогам и по большим населенным пунктам сидели, они в лесах боялись находиться, а мы там хозяйничали. Раз едем по лесу, смотрим, этот Володька с основной просеки, свернул вправо и поехал. Без приказа! Думаю: «Ну, все! Не дай бог что случится, расценят как побег к немцам». Могут расформировывать часть, отобрать знамя. А это опять новая часть, новые знакомые - для фронтовика хуже быть не может. Через некоторое время, слышим взрыв, видим столб дыма. Мы приглушили танки, не знаем, что делать. Что говорить? Командир танка в боевой обстановке сбежал, предал! Вдруг является. Оказывается, он увидел свежие следы гусениц немецкой самоходки, которая прошла по просеке перпендикулярно нам и рванул за ней. Догнал и расстрелял. Орден Красного Знамени получил. Так вот он в этом нашем последнем бою его танк загорелся. Немцы уже окружают. Он влез на башню из нагана шесть выстрелов по немцам, последнюю пулю себе. Вот тебе бандит! Подбили и мой танк. Осколок брони перебил мне правую руку – она повисла на одной кожице. Кость об кость, как тиранет… боль страшная. Вот тут я решил стреляться. Мне же 18 лет, а я уже калека. Как с этим жить? Меня спасла сестра. Я когда уходил на фронт ей был всего годик. Подумал: «Вырастет, ей будут говорить, что у нее был брат… Нет, застрелиться я успею, в конце концов, надо посмотреть как оно будет» - отбросил наган. Надо сказать к лету 44-го я уже был старожилом в бригаде. Из тех кто в 43-ем начинал, никого по сути и не осталось. Начальство ко мне относилось хорошо, поэтому когда меня ранило мне выделили танк, чтобы отвезти меня в медсанбат. Во время боя это большое дело! На этот танк положили, и он через лес, ломая все кусты и деревья, повез меня в тыл… Госпиталь - палатка, метров на сто длиной. В ней громадный стол. С одной стороны на носилках санитары вносят раненого, кладут на этот стол. Хирург стоит, фартук в крови и только чикает. Сделал операцию, перевязали и с другого конца стола положили на носилки и унесли... Вот так для меня война закончилась. <BR>- Какое было отношение к противнику? <BR>- В нас воспитывали ненависть. Я недавно был в Германии… Если бы тогда узнали, что я буду с ними чаи распивать, да в кафе и ресторанах сидеть, честно слово, убили бы. В начале я вначале думал, что рассказы про их зверства - это просто агитация. Что такое война? Это, кто кого первым убьет. А для того, чтобы убить, надо очень сильно ненавидеть. А ненависть надо воспитать. Потом в одном селе мы наткнулись на кирпичный сарай. Дверь его была подперта снаружи бревнами, крыша сгорела и провалилась внутрь. Мы туда заглянули, а там несколько десятков обугленных скелетов. Кроме того повешенных тоже регулярно видели. Тут уже стало понятно, что это не только пропаганда… Но конечно, с немцами воевать - это не с девочками плясать. Настоящие вояки были! Заставляли уважать себя. В бою старались уничтожить их как можно больше, а после боя… Вотвдут пленных, а у нас может и друзья только что погибли, а все равно кто махорочки им даст, кто сухарик вытащит. Я помню, наши танки в лесу остановились, а по просеке вели большую колонну немцев. Им организовали привал. Дошло до того, что раскурочили НЗ и угощали немцев. Одному я отдал пачку папирос «Казбек» и два хороших вкусных сухаря. Потом смотрю, этот немец что-то заерзал и достает из кармашка маленький пистолетик и патроны. Отдает мне. Я чудак расхвастался. Комбат увидел: «Шишкин, подари мне». А отнимать трофейное нельзя было, никто не имел право. Но как ты не подаришь комбату? Вот до сих пор жалею… </DIV> <DIV>&nbsp;</DIV> https://russiantanks.clan.su/blog/shishkin_grigorij_stepanovich/2010-04-29-3 Triera https://russiantanks.clan.su/blog/shishkin_grigorij_stepanovich/2010-04-29-3 Thu, 29 Apr 2010 19:23:11 GMT <DIV>Шипов Константин Николаевич&nbsp;&nbsp;&nbsp;<!--IMG1--><img alt="" style="margin:0;padding:0;border:0;" src="http://russiantanks.clan.su/_bl/0/81170320.jpg" align="" /><!--IMG1--><BR></DIV> <DIV>Я родился в 1922 году в Оренбурге, куда мама специально ездила рожать к своим родственникам. Мой отец был партийным работником, и в 1933 году он был направлен в село Росташи Саратовской области. Голод 33-го года я на себе не ощутил, поскольку отец получал продовольствие по партийной линии, но видел его своими глазами. Помню барак в совхозе, где мы жили. На завалинке сидит опухшая голубоглазая девочка лет десяти и ни на что не реагирует. Дальше картинка: очередь. По пыльной дороге едет телега, на которой стоит бочка с бардой. Люди просят: "дай, дай". Возница отказывает. Кончилось тем, что эту бочку переворачивают в дорожную пыль, а потом начинают собирать эту грязь и ведрами несут к дому: Мои родители хотели, чтобы я играл на пианино, но мы рассудили, что пианино не потянем. Тогда купили балалайку. Я начал на ней играть. Учился у трех дедов разным мелодиям. Потом, видя мои успехи в игре на балалайке, мне купили гитару. Организовали оркестр. Выступали с концертными номерами в клубе, но на танцы не оставались, потому что будет выпившая молодежь. Много занимался спортом. Три года мы прожили в деревне, а в 1937 году перебрались в город. В городе деревенские увлечения хоккеем, и футболом не пропали даром. Я пошел играть в местный клуб Крылья Советов и вскоре стал капитаном футбольной команды. Кроме того, я занимался в хореографической студии. Танцевал "трепак", "яблочко". Жили мы не плохо. Мясо покупали на рынке. У меня был велосипед, приемник, который мы сдали с начало войны. За свою активность я был награжден поездкой в Артек в 1938 году. Там же я сдал нормативы ГТО. Коснулись ли моей семьи репрессии? Нет, но то что творилось вокруг, я видел. Все были насторожены. Все время шли разговоры, что ночью кого-то забрали. Правда, ни у меня, ни у моих друзей не было ощущения, давления со стороны государства. Мы очень активно участвовали в общественной жизни: создали в школе струнный оркестр, на праздники ставили танцевальные номера, проводили велосипедные поездки на 200 километров, занимались в кружках. В 1939 году попытался поступить в аэроклуб, но не прошел по росту. Когда немцы напали на Польшу пошли разговоры о том, что скоро будет война. Мы уже немного представляли что это такое, поскольку у нас были встречи с ветеранами боев на Хасане, Халхин-Голе, с теми, кто побывал в Испании. В Саратове было несколько госпиталей, где лечились раненные. Поговорив с ребятами, пришли к выводу, что надо идти в училище, не дожидаясь окончания десятого класса. Тем более что военное дело мы уже знали - изучали в школе винтовку, гранаты, уставы. Саратов - город танкистов. Перед войной в нем было два танковых училища, во время войны - три, а сейчас ни одного: В начале 1940 года во 2-е Саратовское танковое училище, был досрочный набор, поскольку несколько рот курсантов ушли на Финскую. Сдали экзамены, прошли мандатную комиссию, приходим на медицинскую - все ребята рослые, солидные. Я, как самый малорослый, иду последним: "Сколько вам лет?" - "Скоро 18". - "Вы очень хорошо сдали экзамены, все на "отлично", но танкист - такая нагрузка. Знаете, сколько весит винтовка?" - "Я же охотник с 12-ти лет. Сдал ГТО первой ступени. Да еще капитан команды. Вон вчера ваших в хоккей придавили. Занимаюсь балетом". - "Что еще умеешь?" - "Принимайте, а там разберемся, что я умею". И меня приняли условно под ответственность врача первого ранга Тарачкова. 15-го февраля 1940 года я подошел к маме и сказал: "Я иду на проводы". - "Какие проводы?" - "Я поступил в танковое училище. Уже сдал экзамены. Приду поздно, вы ложитесь спать". Вернулся последним трамваем в три часа ночи. Конечно, они не спали. Стали меня отговаривать: "Ты же хотел в Бауманский институт" - "Мама, война будет". Короче говоря, на следующий день я уже был курсантом - стал казенным человеком. В училище брали с семилетним образованием, поэтому мы, семь одноклассников практически закончившие десятилетку, на фоне остальных выглядели почти профессорами. Какова судьба моих одноклассников? Сергея Чернова сразу отчислили по зрению. У него было плохо с правым глазом. После окончания училища летом 1941 года Гена Чепотуркин и Валя Петров поехали получать танки. Гена попал в московскую операцию и погиб. Валя Петров сражался в Крыму - погиб. Боря Фролкин воевал на юге, дошел до Румынии и пропал без вести. Коля Беленовский остался в училище, был преподавателем. А потом занимался приемкой танков, поступавших из Ирана по Ленд-Лизу. Володя Пугачев стал командиром взвода, потом преподавателем топографии в училище. Женился, у него сразу двое детей родилось. Всю войну так и оставался в училище. Так вот 16 февраля была баня. Нас подстригли, одели в б/у, и мы пришли в расположение взвода. Кто-то командует, кричит. Для нас это странно, мы-то еще школяры, не обвыклись, стоим как прибитые. Пошли пообщаться с другими. Двухъярусные кровати. Один парень точит об кровать коньки. А буквально за неделю до этого мы на хоккейной площадке случайно встретились с тренировавшейся командой этого училища. Ну и воткнули мы им! В училище пришло четыре хоккеиста из нашей команды. Буквально на следующий день поверка: "Курсанты Шипов, Петров выйти из строя. К комиссару, шагом марш". Мы приходим: "Вы будете играть в ближайшее воскресенье за сборную училища. В субботу последним трамваем едете домой, переодеваетесь в гражданское. В воскресенье приходите в ДК. Играете там. А потом также в гражданском уходите и в форме последним трамваем приезжаете в училище. Боже упаси, чтобы вы патрулям попались". Так я начал играть за училище. Кроме того, участвовал в самодеятельности, поставил несколько танцевальных номеров: Естественно это все шло помимо основной нагрузки - учебы. Когда мы поступали, обучение еще было двухгодичным. Но буквально через месяц - отпуска долой. Программу поменяли - французский язык долой, теоретическую механику долой, общие сведения по электричеству долой, физику долой - оставили пять-шесть дисциплин: тактику, топографию, курс боевых машин, вождение, огневую подготовку всех видов. Вот это назвали "сокращенная программа". Нам отвели полтора года на ее освоение. Учили матчасть тяжелых танков Т-28, знакомились с Т-35. Т-28 мне нравился - уютная, хорошо управляемая машина. Но дай бог, чтобы час занятий на нем набрался. В основном практику вождения и стрельбы нарабатывали на Т-26 и БТ. Когда уже нас одели в командирскую форму, пошли дополнительные занятия по танку Т-34. Их, накрытых брезентом и под охраной, стояло три штуки. Очень серьезные были физические нагрузки. Перед ужином 10 километров на лыжах, а в воскресенье 20 километров с полной выкладкой - вещмешок, противогаз, лопатка. Увеличилось количество стрельб. В 1941 году напряженность, конечно, нарастала, но вместе с тем, у нас продолжались соревнования по футболу. Я стал капитаном училищной команды. В мае мы выиграли первенство среди училищ обыграв в финале летчиков из Энгельса. После этого на базе вашего училища решено было сформировать гарнизонную команду. Мы уже стали тренироваться, готовиться к первенству Приволжского военного округа. Но: настало воскресенье 22-е июня. Надо сказать, что в начале июня нас выпустили лейтенантами и 15 июня я принял взвод. У меня еще кубиков не было. Только 5 августа пришел приказ о присвоении звания: Когда я стал командиром, мне папа подарил часы. Так вот в субботу я поехал домой к родителям. Они снимали дачу на окраине города. Утром спал. Поднялся, хорошо покушал, оделся в форму. Около полудня решил поехать к ребятам. Сел на трамвай. Кто-то из пассажиров меня спрашивает: "Товарищ военный, что вы думаете по поводу начала войны?" - "Перестаньте вести такие разговоры. У нас договор с немцами!" - "Как?! Вы не знаете?! Немцы напали на нашу страну!" Я быстрее на выход и сошел с трамвая. Бегом в училище. Все ребята футболисты разъехались по своим училиам. Оъявили тревогу, раздали шинели, оружие. Часов до одиннадцати вечера просидели в казарме. Потом отбой. Разговор шел примерно в таком ключе: "Вот суки дорвались! Сейчас мы вам покажем!" Перешли на казарменное положение. Начали рыть щели, усилили охрану, караульную службу. Хотелось ли на фронт? Мы не задумывались. В армии учат выполнять приказы - где приказано, там и будем. Других мнений не было. Я лично хотел попасть на фронт, но не любой ценой:Как воспринималось отступление нашей армии? Близко к сердцу. Завели карту, отмечали линию фронта. Видели, как каждый день синие флажки все ближе, ближе подходят к Москве. Причем, чем дальше продвигались немцы, тем тревожнее становилось, тем мы становились злее. А потом мы уже вросли в эту напряженную обстановку. Безразличия не было, но и остроты переживаний тоже. Готовы были в любой момент, если надо пойти туда. Да, мы были готовы, у нас не было трусости или боязни. Причем это было не только среди нас, молодежи, но и среди преподавательского состава. Конечно, чтобы весь преподав... <DIV>Шипов Константин Николаевич&nbsp;&nbsp;&nbsp;<!--IMG1--><img alt="" style="margin:0;padding:0;border:0;" src="http://russiantanks.clan.su/_bl/0/81170320.jpg" align="" /><!--IMG1--><BR></DIV> <DIV>Я родился в 1922 году в Оренбурге, куда мама специально ездила рожать к своим родственникам. Мой отец был партийным работником, и в 1933 году он был направлен в село Росташи Саратовской области. Голод 33-го года я на себе не ощутил, поскольку отец получал продовольствие по партийной линии, но видел его своими глазами. Помню барак в совхозе, где мы жили. На завалинке сидит опухшая голубоглазая девочка лет десяти и ни на что не реагирует. Дальше картинка: очередь. По пыльной дороге едет телега, на которой стоит бочка с бардой. Люди просят: "дай, дай". Возница отказывает. Кончилось тем, что эту бочку переворачивают в дорожную пыль, а потом начинают собирать эту грязь и ведрами несут к дому: Мои родители хотели, чтобы я играл на пианино, но мы рассудили, что пианино не потянем. Тогда купили балалайку. Я начал на ней играть. Учился у трех дедов разным мелодиям. Потом, видя мои успехи в игре на балалайке, мне купили гитару. Организовали оркестр. Выступали с концертными номерами в клубе, но на танцы не оставались, потому что будет выпившая молодежь. Много занимался спортом. Три года мы прожили в деревне, а в 1937 году перебрались в город. В городе деревенские увлечения хоккеем, и футболом не пропали даром. Я пошел играть в местный клуб Крылья Советов и вскоре стал капитаном футбольной команды. Кроме того, я занимался в хореографической студии. Танцевал "трепак", "яблочко". Жили мы не плохо. Мясо покупали на рынке. У меня был велосипед, приемник, который мы сдали с начало войны. За свою активность я был награжден поездкой в Артек в 1938 году. Там же я сдал нормативы ГТО. Коснулись ли моей семьи репрессии? Нет, но то что творилось вокруг, я видел. Все были насторожены. Все время шли разговоры, что ночью кого-то забрали. Правда, ни у меня, ни у моих друзей не было ощущения, давления со стороны государства. Мы очень активно участвовали в общественной жизни: создали в школе струнный оркестр, на праздники ставили танцевальные номера, проводили велосипедные поездки на 200 километров, занимались в кружках. В 1939 году попытался поступить в аэроклуб, но не прошел по росту. Когда немцы напали на Польшу пошли разговоры о том, что скоро будет война. Мы уже немного представляли что это такое, поскольку у нас были встречи с ветеранами боев на Хасане, Халхин-Голе, с теми, кто побывал в Испании. В Саратове было несколько госпиталей, где лечились раненные. Поговорив с ребятами, пришли к выводу, что надо идти в училище, не дожидаясь окончания десятого класса. Тем более что военное дело мы уже знали - изучали в школе винтовку, гранаты, уставы. Саратов - город танкистов. Перед войной в нем было два танковых училища, во время войны - три, а сейчас ни одного: В начале 1940 года во 2-е Саратовское танковое училище, был досрочный набор, поскольку несколько рот курсантов ушли на Финскую. Сдали экзамены, прошли мандатную комиссию, приходим на медицинскую - все ребята рослые, солидные. Я, как самый малорослый, иду последним: "Сколько вам лет?" - "Скоро 18". - "Вы очень хорошо сдали экзамены, все на "отлично", но танкист - такая нагрузка. Знаете, сколько весит винтовка?" - "Я же охотник с 12-ти лет. Сдал ГТО первой ступени. Да еще капитан команды. Вон вчера ваших в хоккей придавили. Занимаюсь балетом". - "Что еще умеешь?" - "Принимайте, а там разберемся, что я умею". И меня приняли условно под ответственность врача первого ранга Тарачкова. 15-го февраля 1940 года я подошел к маме и сказал: "Я иду на проводы". - "Какие проводы?" - "Я поступил в танковое училище. Уже сдал экзамены. Приду поздно, вы ложитесь спать". Вернулся последним трамваем в три часа ночи. Конечно, они не спали. Стали меня отговаривать: "Ты же хотел в Бауманский институт" - "Мама, война будет". Короче говоря, на следующий день я уже был курсантом - стал казенным человеком. В училище брали с семилетним образованием, поэтому мы, семь одноклассников практически закончившие десятилетку, на фоне остальных выглядели почти профессорами. Какова судьба моих одноклассников? Сергея Чернова сразу отчислили по зрению. У него было плохо с правым глазом. После окончания училища летом 1941 года Гена Чепотуркин и Валя Петров поехали получать танки. Гена попал в московскую операцию и погиб. Валя Петров сражался в Крыму - погиб. Боря Фролкин воевал на юге, дошел до Румынии и пропал без вести. Коля Беленовский остался в училище, был преподавателем. А потом занимался приемкой танков, поступавших из Ирана по Ленд-Лизу. Володя Пугачев стал командиром взвода, потом преподавателем топографии в училище. Женился, у него сразу двое детей родилось. Всю войну так и оставался в училище. Так вот 16 февраля была баня. Нас подстригли, одели в б/у, и мы пришли в расположение взвода. Кто-то командует, кричит. Для нас это странно, мы-то еще школяры, не обвыклись, стоим как прибитые. Пошли пообщаться с другими. Двухъярусные кровати. Один парень точит об кровать коньки. А буквально за неделю до этого мы на хоккейной площадке случайно встретились с тренировавшейся командой этого училища. Ну и воткнули мы им! В училище пришло четыре хоккеиста из нашей команды. Буквально на следующий день поверка: "Курсанты Шипов, Петров выйти из строя. К комиссару, шагом марш". Мы приходим: "Вы будете играть в ближайшее воскресенье за сборную училища. В субботу последним трамваем едете домой, переодеваетесь в гражданское. В воскресенье приходите в ДК. Играете там. А потом также в гражданском уходите и в форме последним трамваем приезжаете в училище. Боже упаси, чтобы вы патрулям попались". Так я начал играть за училище. Кроме того, участвовал в самодеятельности, поставил несколько танцевальных номеров: Естественно это все шло помимо основной нагрузки - учебы. Когда мы поступали, обучение еще было двухгодичным. Но буквально через месяц - отпуска долой. Программу поменяли - французский язык долой, теоретическую механику долой, общие сведения по электричеству долой, физику долой - оставили пять-шесть дисциплин: тактику, топографию, курс боевых машин, вождение, огневую подготовку всех видов. Вот это назвали "сокращенная программа". Нам отвели полтора года на ее освоение. Учили матчасть тяжелых танков Т-28, знакомились с Т-35. Т-28 мне нравился - уютная, хорошо управляемая машина. Но дай бог, чтобы час занятий на нем набрался. В основном практику вождения и стрельбы нарабатывали на Т-26 и БТ. Когда уже нас одели в командирскую форму, пошли дополнительные занятия по танку Т-34. Их, накрытых брезентом и под охраной, стояло три штуки. Очень серьезные были физические нагрузки. Перед ужином 10 километров на лыжах, а в воскресенье 20 километров с полной выкладкой - вещмешок, противогаз, лопатка. Увеличилось количество стрельб. В 1941 году напряженность, конечно, нарастала, но вместе с тем, у нас продолжались соревнования по футболу. Я стал капитаном училищной команды. В мае мы выиграли первенство среди училищ обыграв в финале летчиков из Энгельса. После этого на базе вашего училища решено было сформировать гарнизонную команду. Мы уже стали тренироваться, готовиться к первенству Приволжского военного округа. Но: настало воскресенье 22-е июня. Надо сказать, что в начале июня нас выпустили лейтенантами и 15 июня я принял взвод. У меня еще кубиков не было. Только 5 августа пришел приказ о присвоении звания: Когда я стал командиром, мне папа подарил часы. Так вот в субботу я поехал домой к родителям. Они снимали дачу на окраине города. Утром спал. Поднялся, хорошо покушал, оделся в форму. Около полудня решил поехать к ребятам. Сел на трамвай. Кто-то из пассажиров меня спрашивает: "Товарищ военный, что вы думаете по поводу начала войны?" - "Перестаньте вести такие разговоры. У нас договор с немцами!" - "Как?! Вы не знаете?! Немцы напали на нашу страну!" Я быстрее на выход и сошел с трамвая. Бегом в училище. Все ребята футболисты разъехались по своим училиам. Оъявили тревогу, раздали шинели, оружие. Часов до одиннадцати вечера просидели в казарме. Потом отбой. Разговор шел примерно в таком ключе: "Вот суки дорвались! Сейчас мы вам покажем!" Перешли на казарменное положение. Начали рыть щели, усилили охрану, караульную службу. Хотелось ли на фронт? Мы не задумывались. В армии учат выполнять приказы - где приказано, там и будем. Других мнений не было. Я лично хотел попасть на фронт, но не любой ценой:Как воспринималось отступление нашей армии? Близко к сердцу. Завели карту, отмечали линию фронта. Видели, как каждый день синие флажки все ближе, ближе подходят к Москве. Причем, чем дальше продвигались немцы, тем тревожнее становилось, тем мы становились злее. А потом мы уже вросли в эту напряженную обстановку. Безразличия не было, но и остроты переживаний тоже. Готовы были в любой момент, если надо пойти туда. Да, мы были готовы, у нас не было трусости или боязни. Причем это было не только среди нас, молодежи, но и среди преподавательского состава. Конечно, чтобы весь преподавательский состав вдруг пошел и потребовал отправки на фронт - такого не было. Но на базе училища были в разное время сформированы в первом случае штаб танковой бригады, а во втором - батальон в полном составе со своим штабом и материальной частью. Напряжение, понимание, что идут на фронт, было - люди живые, но отказников не было. Вот еще пример. Был у нас такой Боря Генин, еврей по национальности - нос горбинкой, акцент. Он учился вместе с нами, перед тем окончив первый курс какого-то института. Конечно, первокурсники, и мы, десятиклассники, были уровнем выше остальных курсантов. Он отлично учился, бегал, стрелял, играл в футбол и после окончания был оставлен командиром взвода в училище. Работал, как командир взвода, вкалывал, как все. Женился. В 1942 году я был у начальника штаба адъютантом. Он ко мне подходит: "Помоги мне на фронт уехать". - "Ты что?! Только женился!" - "Не могу! Еду в трамвае: "Вот наши воюют, а ЭТИ в тылу прижились. И так каждый день! Каждый день! Больше не могу!" А я знаю, что у него мама, сестра, отец парализован. Жалко отправлять: Но когда я с мамой поговорил, оказалось она тоже его поддерживала. Он извелся совсем. Я тогда пошел к комбату, а потом и к комиссару. Отправили. Через два месяца пришла похоронка: Осенью 1941-го года отец ушел в армию. Сначала он был зенитчиком, но, в конце концов, он стал начальником шифровального отдела на закавказской фронте. Первая зима была очень тяжелой. Фактически на моем содержании остались сестра и мать. Мы были на довольстве в военторге. Тогда ходила такая шутка, мол стоит ли эвакуировать военторг, когда наступают немцы? Лучше его оставить, пусть они подаваться им. Все посмеивались, но в шутке была доля истины. Командиров и преподавателей кормили хуже, чем курсантов. Вот тебе меню: В обед первое - щи с капустой. На второе тушеная капуста с рыбой. На третье компот, конечно, без сахара. Все! А у курсантов - каша с маслом, кусочек мяса, котлеты. Вот, когда пойдешь в караул, тогда наешься, потому что ребята принесут на весь караул, и тебя накормят. В субботу я шел домой, отоваривая в военторге талоны. Получал капусту на хлопковом масле, кусочек прогорклой рыбки, хлеб. Утром в воскресенье приходил за завтраком, в обед за обедом, и ужин за ужином. 5 километров пешочком - и того 30 километров. Но в результате дома кастрюля капустных щей, сколько-то рыбы и хлеба для моей мамы и сестры. Плюс хлеб, который они получат по карточкам. Это единственное, что давали, а все остальное, или не отоварят, или заменят незнамо чем. Например, мясо заменяли яичным порошком. Но, во всяком случае, концы как-то сводили. Все понимали, что трудно, но праздник будет - винегрет сделаем. Праздничным блюдом было винегрет и котлеты на каждого - это предел мечтаний. Буханка хлеба и бутылка водки стоили одинаково - 400 рублей. При всем при том ходили в кино с танцами. Все старались пораньше прийти на очередной сеанс, чтобы потанцевать, послушать музыку. В Татищеве, что в 40 километрах, формировались поляки Андерса. Вот эти поляки приезжали на поезде в Саратов и тоже ходили в кино. Были очень внимательны к женщинам и пользовались определенным успехом, потому что у них всегда банка тушенки, галеты, можно немножко подкормиться. Кончилось это тем, что в один прекрасный момент этих поляков выдворили из кинотеатра и избили. После этого они стали вести себя скромнее. Но до самого их ухода они все время толкались по рынкам и магазинам. Забегая вперед надо сказать, что с конца 1942 года нашим питанием занялись. Нас отлучили от военторга и поставили на армейское довольствие. Стали получать паек со склада - хлеб, мясо - все, как положено. Но с зарплаты удерживали пайковые деньги. Во взводе у меня было 30 человек и все саратовцы - механики, художники, фотографы, бухгалтеры. Из них 70% женаты, а у 40% дети, а у некоторых и по двое. Выходной день. Увольнение. Командир роты, старший лейтенант Огольцов: "Так, на взвод три увольнительных". - "Как мне делить три на тридцать?" - "Хорошо три в субботу, три в воскресенье". Это всего шесть. Когда же он семью увидит?! А дрова наколоть нужно?! С женой поспать нужно?! Я иду к комиссару батальона - мне дали еще два. Итого восемь. Как-то зашел в подвал нашего учебного корпуса. Смотрю, есть пустующее помещение, но окна обшарпанные. А у меня во взводе столяр был, Вдовин. Спускаемся в подвал. Спрашиваю: "Можно что-нибудь порядочное сделать?" - "Стены прочные, рамы прочные. За столярку я отвечаю". Был и маляр. Я и его сводил. Пошел к старшему преподавателю по боевой подготовке, сводил его в этот подвал. Решили там сделать класс огневой подготовки. Мой взвод стал строителями и у всех до конца до выпуска был решен вопрос увольнения. Причем я обещал, что троек не будет, и троек не было. Уже после того как я их выпустил, с ними остались отличные отношения. Они частенько приходили ко мне домой. Как-то на новый год принесли елку. Из-под Сталинграда привезли подарок - ППШ, два магазинных диска, банка патрон и 12 гранат с запалами. Меня не было, оставили маме: "на случай если заварушка начнется". В городе не стреляли, но ракетчиков было много. Были и налеты, начиная с 17 июля 1942 года, - пытались мост через Волгу вывести из строя. Перед самым выпуском моего взвода меня назначили адъютантом старшим (начальником штаба) батальона. Мои ребята выпустились, я их проводил на фронт, в основном под Воронеж. А уже с сентября был назначен преподавателем тактики. Трубил, как положено - от зари и до зари - три взвода, 90 человек. Но мне нравилась преподавательская работа. Готовишься и отрабатываешь. В основном в поле пешими по танковому. Иногда трактора дадут, а то БТ или Т-28. Основная работа командира - управление. Нужно довести отдачу распоряжений до автоматизма. Прибыли на место, нужно разместиться. Дается распоряжение на размещение. Здесь должно быть все предусмотрено - и поставить машину, и назначить охрану, и наблюдение вести, и техническое обслуживание обеспечить, и питание экипажа, и многое другое. Начинается выдвижение. Все распоряжения по подготовке к выдвижению должно быть точными и не упустить из виду ни одной мелочи - заправка ГСМ, боеприпасами, осмотр вооружения. В движении может быть нападение, воздушная атака. В этих ситуациях нужно уметь быстро и четко распорядиться. Дальше есть виды боя - наступление, оборона, разведка, охранение. Чтобы успеть за световой день пройти программу все перемещения только бегом. Впрочем, если семь часов на улице зимой, то пробежаться это не так и плохо. В общем, преподавательская работа у меня получалась и на фронт, сколько я рапортов не подавал, меня не пускали. <BR><BR>Выступает преподаватель тактики 2-го СТУ Шипов К.Н. <BR>Я выпустил взвод и сделал два выпуска, работая преподавателем тактики. Всего 210 человек - хватит! И я своего добился. Нарушил дисциплину: им деваться было некуда, и они направили меня на фронт. Что я предпринял? Рассказывать я тебе не буду. Началась эта история в училище, а окончилась, когда я уже учился в Академии после войны. Короче была история и не важно какая, главное, что в феврале 1944 года получил направление, приехал в Москву в отдел кадром БТМВ на Соколе. Две недели я ждал назначения. Разместился на квартире знакомых. Это были хорошие дни - днем я шел в кино, вечером в театр, зал Чайковского, в консерваторию. В марте месяцеяполучаю назначение на Первый белорусский фронт, адъютантом старшим 267-ого отдельного танкового батальона. 8 марта 1944 года я прибыл к начальнику штаба 23-й танковой бригады 9-го танкового корпуса по предписанию на должность адъютанта старшего. А должность занята. Пока заявка ходила, выдвинули своего офицера: "Поезжайте в штаб корпуса. Вам там что-нибудь подыщут". - Я два года добивался, чтобы меня отправили на фронт, а теперь опять в резерв! - "Какие должности у вас вакантны?" - "Есть должность командира роты". - "Никуда не поеду, назначайте командиром роты". - "Хорошо, а потом по возможности поставим вас адъютантом". Так я стал командиром роты. </DIV> <DIV>Корпус находился на переформировке. Батальон, которым командовал Женя Дышель - отличный товарищ, скромный, симпатичный, располагался в роще. Ну как батальон? Всего человек 15 офицеров и человек десять солдат - все, что осталось после зимних боев. Потери за операцию всегда были большие. Вот, например, летом 1944 года на Друть мы вышли в составе 125 человек. А закончили на Буге - 25 человек офицеров, солдат, сержантов. Вот такая примерно текучесть: Так вот среди этих пятнадцати человек оказались ребята, что знали меня по училищу. Офицеры бездельничали - белок стреляли, самогончик травили, шли какие-то политические занятия, стрельбы. Буквально через несколько дней стал помощником начальника штаба. Подошел к командиру: "Я могу с офицерами тактикой заняться". - "Давайте, берите, занимайтесь". Я начал проводить занятия по тактике. Ребята с удовольствием занимались - им надоело уже бездельничать. Провожу занятия. Тема: "действия танкового взвода при наступлении в ночных условиях". Нарисовали на карте обстановку. Отыграли оценку обстановки, приказы отдали - все, как положено. Противника обозначали солдаты, которые в двух километрах приготовили взрывпакеты, холостые патроны. Ребята с удовольствием отвечают на вопросы. Разбились по экипажам. Пошли. Отыграли, как нужно, на рассвете закончилось наши занятия. Возвращаемся в расположение батальона мимо Минаевщины, где стоял штаб бригады. Там паника! Решили, что десант высадился! Поднялись по тревоге. Звонят в батальон: "Занимаемся боевой подготовкой, согласно расписанию, которое вам представлено неделю назад". Ну, наконец, получили танки Т-34-85. Стали заниматься сколачиванием экипажей, проводим занятия уже с машинами. Приходит время идти в наступление. Меня как адъютанта направляют в рекогносцировочную группу бригады. Наша задача выдвинуться в район следующей остановки на ночь. Провести там рекогносцировку, чтобы встретить танки и быстро расставить. Это очень напряженная работа - близко линия фронта, действует немецкая авиация. Сосредоточились. Приказали сделать карты - ящики с песком с изображением местности на ближайшую задачу. Мне это привычно по училищу. Прямо в грунте, обложив яму досками, я и пятеро солдат быстро сделали карту местности до Бобруйска. Штаб бригады делал себе отдельно. Когда увидели наш ящик - свой закопали и весь офицерский состав бригады участвовал в рекогносцировке на нашем ящике. Я, конечно, ходил королем. 23 июня 1944 года была дана команда: "Вперед!". Я со штабной машиной, как положено. Основная работа заместителя начальника штаба - составление донесений. Каждый день в 19 часов кровь из носа, но в письменном виде донесение должно быть в штабе бригады. Никаких уважительных причин его отсутствия быть не может - сразу взыскание. Что в донесениях? Писали от руки: "Батальон вышел на такой-то рубеж, потери такие-то, успехи такие-то, захвачено столько-то трофеев". Подписать должен начальник штаба и командир батальона. Исходные данные для донесений добывал сам у командиров рот, командира батальона, связываясь с ними по рации. К концу дня я мог вызвать командира роты. Я же производил учет потерянных и подбитых вражеских танков, за которые платили деньги. Надо сказать, что на моей памяти конфликтов с выяснением кто подбил не было. Сказать, что много было подбитых - нет. Не было массового уничтожения противника. Немцы не дураки. Они не стояли и не ждали, когда их подобьют. Да и потом мы не авиация - там собьют самолет и все бегают, просят акт подписать, что они сбили. Итак, 23 июня начало атаки. Туман - авиация не действовала, работала только артиллерия. Пошли штрафники - никакого успеха нет. Мы должны были входить в прорыв. Мы не танки НПП. Но их танки побили, а успеха нет. Начали брать танки из нашего корпуса туда. Танки горят: Рассвело. Пошла авиация. С задержкой в один день мы двинулись, преодолели Друть, она не широкая, но глубокая речка. Короче говоря, мы вошли в прорыв. Через несколько дней наступления вышли рокаде в районе Бобруйска, соединились с 11-м танковым корпусом и замкнули кольцо окружения. Фактически мы замыкали внутренний фронт окружения. Развернулись фронтом на восток. За нами река Березина. Батальон держал около четырех километров фронта! Танки курсировали по дороге. Штабную машину мы укрыли за шоссе, вырыли окопы. На рассвете немцы пошли в самую настоящую психическую атаку, как показывают в кино - пьяные в дым с автоматами. Танки стреляют из пулеметов и пушек, а они все равно прут! Один немец вскочил на танк, пробежал по нему, спрыгнул - командир батальона его пристрелил. Мы из-за танков ведем огонь по тем, кто прорывается. Конечно, в тот момент никакого страха не было. Уже стало рассветать, и я вижу, справа какая-то группа движется - вроде наши. Точно! Пехота! Я ходу навстречу к ним. Выхватываю пистолет, стреляю вверх: "Стой!" Они настроены мягко говоря агрессивно: Кричу: "Всем лечь между танками". Совместными усилиями мы отбили немецкую атаку. Таким было мое боевое крещение. Вышли к Бобруйску. Оттуда повернули на Осиповичи. От Осиповичей пошли на запад партизанским краем. Все дороги партизаны от немцев перегородили лесным завалами. Темп движения определялся саперами и партизанами, которые шли с пилами, и пили проходы в завалах на ширину танка. Пробьют коридор на километр, мы продвинемся. Было так, что горючее кончается, танк останавливается и все - бензовозы не могут пробиться. Проезд занят танками, артиллерией. Бензозаправщик, не доходя до передних танков, заправлял ближайшие. Но за три-четыре дня этот район мы преодолели и вышли к Шацку. Ввязались в бой. Со мной радист, через плечо РСБ, наушники у меня, я разговариваю. Вдруг дают зашифрованный текст. Первая группа должна мне сказать страницу кода. Код бестолковый, и квитанцию не дают. Я не выдержал, говорю: "Проверьте первую группу". А в это время слышу открытым текстом командир бригады: "Прекратить атаку, вернуться на исходные позиции". У командира батальона танк сожгли, он еле выбрался: Картинка. Пыльная дорога. По ней идет обгоревший танкист - весь обожженный, волосы сгорели, руки как крылья растопырены. Из ближайшего танка вытаскивают простынь, быстро выливают на нее спирт и ей оборачивают тело. И сразу под одеяло. Вот так выглядело оказание первой помощи: Я здесь не воевал - у меня свои дела: связь, донесения кто погиб, кто ранен, как там с боеприпасами. На подходе к Барановичам погиб начальник связи бригады. Меня забрали из батальона и назначили на эту должность. Посадили на "Виллис". И стал я бороздить по матушке Белоруссии из конца в конец - где на виллисе, а где ползком. Зато научился ходить через обстреливаемый артиллерией участок. Танки видно - вот они, в двух километрах стоят, а связи нет. Что делать? Танка нет. На "виллисе" не проедешь. Значит, бегом туда. В первую воронку вскочил и слушаешь, как бьет. Четыре - значит, батарей, две - взводом. И в промежутке между залпами, раз, в следующую воронку перескочил. Вот так от воронки до воронки. Так мы дошли до Буга. А перед тем как его форсировать ранило заместителя командира батальона. Начальник штаба стал заместителем, а меня поставили на то место, на которое я приехал 8 марта 1944 года. Вот так закончилась Белорусская операция. Тут уже другая работа - комплектование личным составом, награждения, захоронение погибших и извещение родственников. Вышли из операции - всех живых наградить обязательно. Я старался, чтобы командир роты написал наградные, но это же литература - не всем дано. Короче говоря, много пришлось писать самому. С комбатом мы как-то разговорились после Белорусской операции. Я говорю: "Женя, давай кого-нибудь поведем на полного кавалера ордена Славы? Три операции - три ордена". - "Давай! А кого? Это же три операции! Из танкистов никто не продержится". - "Давай нашего фельдшера". У нас фельдшером был татарин - мужик будь здоров! Человек неповторимого мужества. А санинструктором была женщина. Звали ее Сима. Когда она видела, что танк подбит - она сразу сатанела, с ней разговаривать невозможно становилось.Унее каким-то звериным становилось лицо, и она, не обращая внимания, что по ней стреляют бросалась к этому танку. Так что нам везло - беспокоиться о помощи, в случае если танк подбит и ты ранен, не приходилось. Короче, вот так решили и представили его к ордену Славы III степени. В дальнейших боях он получил ордена всех трех степеней. Меня за эту операцию наградили орденом Красной Звезды.</DIV> https://russiantanks.clan.su/blog/shipov_konstantin_nikolaevich/2010-04-25-2 Triera https://russiantanks.clan.su/blog/shipov_konstantin_nikolaevich/2010-04-25-2 Sun, 25 Apr 2010 13:17:26 GMT